Чтение онлайн

Первым делом, венецианцы эскадру разделили и несколькими отрядами кораблей напали на острова Эгейского моря, разоряя там ромейские города. Из крупных первым пал Родос, центр, естественно, острова с тем же названием, там Микеле обратил в рабство «многое число пленных, причем ускользнуть удалось лишь немногим» и частично разрушил город. Следующим взяли Хиос, где часть флота встала на зимовку, а другая опустошила Самос, Лесбос, Андрос и ряд других островов. В общем, василевсу всячески намекали, что с Венецией лучше дружить, как писал Фульхерий Шартрский «Стены городов разрушались, взрослые и девушки, жалости достойным образом, забирались в плен, разное добро увозилось с собой». В Иерусалиме, понятно, «благочестно скорбели» по поводу распри меж христианами, но ослабление Константинополя чужими руками играло королю на руку. Разнеся византийские владения, дож в 1125 году вернулся в Венецию, где был встречен с огромным почетом.

В следующем году Микеле принялся организовать новую экспедицию против византийцев, но она не потребовалась. Василевс все понял. Греческий флот остановить венецианцев не мог, для армии республика была недосягаема, потому Иоанн II резко стал сговорчивей и вернулся к «золотой булле» отца, подтвердив все ранее отнятые привилегии Венеции, право торговли по всей империи практически беспошлинно и в обход таможни, квартал и склады в Константинополе и прочее.

Впрочем, на Латинские королевства это влияло весьма опосредованно, и интересовало короля мало. С 1123 года у него были куда более острые проблемы.

Исламское право изначально предусматривает равенство всех перед законом. Равенство не всех вообще — для каждой социальной группы права устанавливались разные, но с четкими критериями групп, которых, собственно, всего-то три: правоверные мусульмане, неверные признаваемых религий, язычники.

К этому добавлялась разница в статусе. Христианская Европа знала три сословия. Элитные — «молящиеся» клирики и «воюющие» феодалы, а неблагородные — все остальные, «работающие» третьего сословия.

Исламское общество отдельного духовенства вообще не имело, к благородным сословиям относились служилые люди (как «меча» — военные, так и «пера» — чиновные) и занимающиеся дальней торговлей купцы, а уж за ними шли в качестве «среднего класса» горожане вольных профессий (не занимающиеся ремеслом и наемным трудом — это важно) и местные торговцы. Низшие же классы составляли крестьяне, ремесленники и наемные работники, вкупе с деклассированным элементом.

Оговоримся, речь, как и в Европе, идет не о состоянии или личном авторитете, но о статусе. Нищий рыцарь всегда оставался несравненно «благороднее» богатейшего и влиятельного купца, нищий писец эмира или разорившийся караванный купец считались «выше» богатого городского хозяина магазина, а мелкий рыночный лоточник, гордо смотрел сверху вниз на зажиточного караван-баши, прошедшего полконтинента — но не со своим добром, а на зарплате.

Купцы отстаивали свое положение, в том числе спонсируя теолого-правовые трактаты о преимуществе торговцев, чья деятельность авторами порой не просто приравнивалась к подвигу, но и ставилась выше малого джихада, войны с неверными. По мнению, к примеру, авторитетного юриста аш-Шайбани, райское вознаграждение за приобретение выше, чем за джихад, а «умереть в седле своего верблюда во время поездки для приобретения щедрот Аллаха милее, чем быть убитым в войне за веру». А ан-Нахаи полагал базар местом священной войны с шайтаном, каковой шайтан пытается соблазнить честного купца легкой прибылью с помощью обмана, устоять перед чем труднее, чем в борьбе с оружием в руках против неверных.

Люди власти не спорили, моральная победа над купечеством для них смысла не имела, тогда как наличие свободной торговли расширяло возможности за счет коррупционной помощи и личных инвестиций в бизнес, а иктадарам (держателям икт — права сбора налогов с определенной территории) без торговли вообще перевести товар подопечных аграриев в деньги было бы затруднительно.

Кроме того, весомую роль играло понятие чести. В Европе «люди чести» — это феодальное сословие. Даже клирики, собственно, обладали не личной честью, но корпоративной, «как частица Церкви». На землях же мусульман честь четко ассоциировалась и с купцами, ведущими транзитную торговлю.

Дело в том, что репутация — это актив. «Честь можно продать — но нельзя купить». В первую очередь, под честью понималась верность своему слову, а отсюда — сеньору, партнерам, даме и т. д. Оттого человек с репутацией «имеющего честь» может — только из-за ее наличия, получить фьеф (икт), место в дружине или при дворе, но равно и кредит. Потому что ему верят на слово. А вот от размера капитала репутация «честного» никак не зависела — ведь капитал и у мошенника или изменника может быть. Оттого богатый, но неблагородный, относился к тем All others, которые pay cash, поскольку не пользуются доверием.

Мусульманские караванные купцы вели основную часть транзитных, междугородних и трансгосударственных сделок именно под честное слово, отчего разница между честью и кредитом не просто стиралась — она становилась проверяемой и насущной, как в вассальных договорах Европы.

Важный нюанс — мусульмане по нормам шариата, имели объем прав (личная свобода, свобода торговли и передвижения), о котором в то время их аналоги в Европе могли только мечтать, и этот объем был одинаков на всех землях уммы — от Испании до Индии и границ с Китаем, включая Северную Африку. В разных исламских странах, конечно, существовали вариации законодательства, шариат — это не кодекс, а скорее аналог памятных нам «Основ советского законодательства», но принципы оставались общими.

В разделенной на мелкие клочки Европе, это выглядело нереалистично, даже единое каноническое право правовую общность сформировать не смогло. Именно поэтому в Европе ценился статус горожанина и гражданство конкретного города, города и коммуны боролись за автономию, самоуправление и особое городское право, а исламских бюргеров эти ростки либерализма просто не интересовали. Мусульманские города не имели особого административного статуса и статутов, а понятие гражданства значило критично меньше принадлежности к умме.

Феодальное право на востоке не оформилось, политической борьбы горожан и автономизма не возникло, но противоречия между сословиями и с властью, безусловно, существовали. Просто требования выдвигались не политические, а экономические, и не реформистские (что право развивало), а консервативные — «соблюдайте свою конституцию», шариат, то есть.

Шариат ведь первым делом различал социальные слои в плане налогов, выделяя еще несколько социальных подгрупп — крестьяне и наемные работники податей платили больше торговцев и собственников земли, а с неверных и вовсе собирали по максимуму. Но кроме того, правители, в целом соблюдая правовые нормы, часто вводили непредусмотренные Кораном налоги и сборы, а заодно пытались регулировать рынок — с чем подданные непримиримо боролись, требуя возвращения к шариатским нормам.

С налогами понятно, но и вмешательство в свободу рынка, особенно попытки фиксирования цен — во время голода, к примеру, вызывало особую враждебность. Пророк ведь в свое время отказался заставлять купцов снижать цены во время дефицита в Медине, даже назвал эту идею кощунством, поскольку «цены зависят от воли Аллаха». Большинство правоведов отсюда вывело, что любое властное вмешательство — ересь, рынки регулируются с самого верха и не земным правителям вмешиваться.