Чтение онлайн

Получение доли в прибыли и разделение рисков стало популярнее процентов на кредит, отчего исламские финансисты не создали толком кредитных учреждений, и кредитная система развивалась слабо. Вот расчетно-кассовые операции, переводы, клиринг и «коллекторство», процветали на зависть европейцам.

Чеки, векселя, доверительное управление (вакф сильно ПИФ напоминает), денежные переводы… известная «хавала» это перевод и есть, а французское слово aval от него и происходит, понятие авалированности многие, думаю, слышали и посейчас. Но, возвращаясь к индивидуализму, все эти чеки, суфтаджи (распоряжение об уплате третьему лицу указанной суммы) и прочее, по сути являлись личными обязательствами перед другой, конкретно определенной личностью, что оборот этих инструментов резко подрывало — сложно учитывать векселя, выдающиеся только на основе личных отношений векселедателя с держателем. Даже с учетом репутации.

4. А еще одним отличием от Европы, было понятие мусульман о рисках и справедливости их разделения.

Доходы торговца оправданы тем, что являются вознаграждением за риск. Потому механизмы снижения рисков считались несолидными, а это для благородного сословия важный ограничитель. И неблагородно не только ростовщичество (фиксированная ставка снижает риск), но и страхование, и даже передача риска перевозчику.

Как отправлял товар морем мусульманский купец? Грузил на корабль, на котором плыл сам, или по своим делам плыл его коллега (пользующийся доверием), которому поручалось присмотреть за доставкой. Капитан корабля за груз не отвечал. Европейцы имели ограниченное (земляками, и то не всеми) количество достойных доверия купцов, и так работать не могли. Потому придумали товарно-транспортную накладную — список погруженных товаров, вручаемый капитану отправителем, по которой получатель в порту назначения принимал груз. Во время перевозки ответственность лежала на капитане… это отдельная большая тема, но суть понятна.

Что до рентабельности, то по средним оценкам, большая ремесленная мастерская, приносила в среднем 150 % годовых на основной капитал. Торговля — 300–350 %, сельская земля 5-10 %. Средней ставкой по кредиту считалось 30 % годовых. Но риски, разумеется, разные — для торговли или ремесла сложен вход. Нужен или собственный первоначальный капитал, или репутация, т. е. принадлежность к сословию, без которой ни кредит не дадут, ни в доли от прибыли не инвестируют. Оборот капитала замыкался в горизонтальных связях между «равными по статусу», что тормозило развитие. В Европе, наоборот, связи чаще были на основе подчиненности, но любой крупье накопив денег мог сесть за стол и начать игру — сословие одно.

Отправив венецианцев и графа Триполийского в египетский тур, король Иерусалима собрал незадействованных вассалов и наемников с добровольцами, и выступил к Алеппо. Крепость защищал гарнизон из остатков антиохийского рыцарства, крестоносных туристов из Европы и оставленных иерусалимцев, а еще на помощь спешил граф Эдессы. Но аль-Бурсуки вышел из Мосула сразу, как узнал о захвате Алеппо франками, и под стенами Алеппо появился первым.

Взяв город, латиняне, безусловно, мстили за прошлое, но несмотря на ничем не сдерживаемое насилие, грабежей оказалось больше, чем убийств. Осады фактически не случилось и, ожесточение накипеть при столь легкой победе не успело. Чувство мести за измену за четыре года тоже как-то поутихло, а горожане, из числа не сбежавших, сопротивления практически не оказывали, шокированные резкой переменой. Оттого населения к моменту подхода войск Мосула в городе оставалось еще много, а настроено оно было к франкам крайне недружелюбно. Так что осажденным, под командованием князя Заиорданского Пайена де Мильи, пришлось оборонять стены от врага не только внешнего, но и внутреннего. С учетом небольшой численности, рассчитанной на сделку с Балаком и подход подкреплений, удержать крепость не удалось.

Аль-Бурсуки подошел к Алеппо форсированным маршем «быстрее орла», и сходу начал штурм. Он установил баллисты, подкопал стену, обрушил одну из башен — точно зная обветшавшее место от бежавших горожан, после чего де Мильи немедленно сдал крепость на условиях выхода латинян. Эмир, зная о подходе франкского подкрепления, согласился, выпустил крестоносцев и триумфально вошел в город, где первым делом отдал приказ укреплять стены и готовиться к прибытию короля.

Балак ибн Бахрам ехидно наблюдал за событиями из Мардина. Он оказался единственным, вышедшим из алеппского актива с прибылью. Теперь оба его основных врага дрались за проданный им город, строго говоря, ныне ценный лишь со стратегической точки зрения — как приграничная крепость для франков или угрожающий Латинским королевствам плацдарм для аль-Бурсуки. Финансовая ценность Алеппо после нескольких штурмов резко снизилась, жителей там оставалось не более трети от прошлого, да и те с каждой осадой редели, торговые пути обходили город стороной, ремесла пришли в упадок. Поступлений отсюда ждать не приходилось, наоборот — крепость требовала вложений в укрепление. Впрочем, пассивно наблюдал Балак не долго.

Летом Балдуин II и Жослен де Куртене осадили Алеппо, но успеха не добились. Дождавшись, пока соперники втянутся в противостояние, эмир Мардина в начале осени атаковал Каркарское княжество, вассала Эдессы. Балаку требовалась победа над франками чтобы восстановить репутацию защитника правоверных, несколько потускневшую после Алеппо. Благодарности к соседям он, разумеется, не испытывал, а главное — Каркар плохо лежал. Какие тут могут быть колебания?

На помощь вассалу бросился граф Эдессы, на чем битва за Алеппо и закончилась. Король Иерусалима тоже отступил, но не ушел, опасаясь продолжения наступления аль-Бурсуки.

А спешивший в Каркар Жослен де Куртене, пройдя Самосату и вырвавшись вперед с небольшим отрядом, как всегда делал раньше, попал в засаду Балака, о привычке графа прекрасно знавшего. Пленника эмир закрыл в темнице Мардина, через неделю пал город Каркар, еще через некоторое время Балак покорил окрестные земли княжества.

Франкам казалось, что вернулись времена Иль-Гази и непрекращающаяся война с Мардином и Мосулом. Король назначил регентом в Эдессу Готфрида Монаха, проведшего обычную для тех мест пограничную кампанию с мелкими набегами, в которой «столкновения оканчивались победами или поражениями по воле случая». Балдуин II в это время сдерживал аль-Бурсуки.

Правитель Мосула решил не рисковать, ввязываясь в бой с Иерусалимом, а попробовать себя в другом направлении. Балаком в Мардине довольны оказались не все, и когда аль-Бурсуки поддержал вассального сопернику правителя Хасанкейфа Давуда ибн Сукмана, тот в начале 1124 года отказался выступать в поход на франков и заявил об отделении от Мардина.

Балак немедленно выступил к Хасанкейфу, но туда уже подходил аскар аль-Бурсуки, союзный Давуду, обещавшему перейти под руку Мосула.

Владыку Мардина это не испугало, он встретил противника на подступах и разбил во встречном сражении. Аль-Бурсуки отошел, а Балак осадил мятежную крепость, но во время рекогносцировки перед штурмом словил пущенную невесть кем с городской стены стрелу. Перед смертью он успел высказать афоризм «этот удар смертелен для мусульман», после чего отошел в мир иной.

Удар стал не то чтобы смертельным, но для франков полезным. Гибель Балака немедленно повлекла распад его эмирата. Снявшие было свои кандидатуры наследники Иль-Гази вернулись к вопросу о власти, и к лету эмиратов стало три. Два возглавили сыновья Иль-Гази, Сулейман утвердился в Майафарикине и Харпуте, Тимурташ в Мардине и Дийабакре (Амида). Давуд ибн Сукман объявил, что Хасанкейф, осада которого после смерти Балака прекратилась, отстоял свою независимость, а заодно, будучи тоже Артукидом, начал потихоньку поговаривать о своем праве на трон всего эмирата. С аль-Бурсуки он союз поддерживал, но дружба стала менее теплой и вопрос вхождения в состав Мосула как-то пока отодвинулся.