Чтение онлайн

– Какой еще звонок?
– удивилась я.
– Ты про что, Петька?

– Про то, как мы в "Астории" перекусывали, шницеля по-венски сухеньким запивали, а он "мерс" на заправку гонял, - пояснил Михайлыч.
– Вот оттуда, с заправки, он и отбарабанил звоночек... Отсигналил, значит!

– Кому?!

– А это ты у него спроси! Я-то у него еще в Питере спрашивал. Только, может, он тебе больше скажет? Все ж таки не чужие. Родные, можно сказать.

– Ну, Клецов! Ну?!

– Баранки гну, - ухмыльнулся он, растягивая похожие на черные оладьи губы.
– Так кому угодно и что угодно пришить можно! Уж кто-кто, а вы, мадам, это по себе распрекрасно знаете. И все не так было, как он плетет. Про то, что в Питер поедем, мне сам Туманский еще накануне вечером сказал. Чтобы колеса готовил. Коньячком бар на "мерее" зарядил... И все такое. Я как раз в гараже с "мерсом" возился, когда мобильник Туманского сработал. В бардачке. Ну, я взял. Звонил Кен, из Москвы. Спрашивал, как у Туманского со здоровьем. Заботился... Ну, я ему про Питер и ляпнул. Что собираемся. Он попросил, чтобы я, как туда приедем, сразу же на какой-то аптечный склад позвонил, что, мол, получат по мозгам, потому что задерживают отправку фур на Москву с этим... для диабетиков... инсулином... Тимур Хакимович чужой, что ли? Я и позвонил... Там... Какая-то женщина ответила. Спросила, сколько в городе будем, какие-то бумаги, документацию просила в Москву прихватить. Спрашивала, где будем, чтобы их передать. Ну, я насчет Охты и сказал... Все! Всего-то!

– Похоже на правду, а?
– с надеждой обернулась я к Чичерюкину.

Он беззвучно смеялся:

– Слишком.

– Не поняла.

– Я этот номерок, который из него в Питере вытряс, проверил. С чего и торчал там столько. Нету по тому телефону никакого аптечного склада. И не было. В раздевалке он стоит, в гардеробе, словом, в предбаннике одного гадюшника, пивнуха такая, с креветками, на Литейном проспекте. И трубку там снимают кому не лень, кто поблизости, от уборщицы до любого из поддавал. Называется "Адмиральская каюта": Только адмиралы туда вряд ли заходят. Все больше шпана... Ты его лучше спроси, с чего он на меня полез?

– Ха, - ощерился Клецов, - полезешь тут! Он же сдвинулся, Лизка! Не видишь? Расписывать стал, как меня тут метелить будут. С допросными процедурами. Орал: "Говори!" А что говорить-то, когда у него лапы - быку башку отвинтят? Дурак старый...

– Это кто старый?
– встрепенулся Михайлыч.

– О господи! Да идите вы все!
– У меня дыхание перехватило от нелепости происходящего. Вчера пивко под воблу вместе кушали, в свободное от службы время на спор из своих "Макаровых" бутылки пустые расстреливали и гирю толкали, сегодня - грызут друг дружку, как псы подзаборные.

Я вышла из конюшни. В гараже было включено освещение, и я заглянула туда. Выпендрежная алого цвета "альфа-ромео" Нины Викентьевны стояла у стены, накрытая брезентовым чехлом. На брезенте уже накопилась пыль: с того дня, как она с собой покончила, в машину никто не садился. Я как-то намекнула Сим-Симу, что можно бы тачку продать, но он словно и не услышал.

Охранный джип черной глыбой отдыхал на яме, тяжелый, как броневик.

. На темно-синем лаке "мерса" играли блики от ламп: его недавно полировали. Сквозь темные тонированные стекла просвечивала светло-серая кожа сидений.

Сим-Сим иногда сменял Петьку и садился за баранку сам - погонять он любил. Но обычно сидел не позади, как положено персоне Ви-Ай-Пи, а демократично, рядом с водилой. Я открыла дверцу и уселась в это самое кресло.

Больно стиснуло сердце - в салоне еще, хотя и слабо, ощущался запах Туманского: он прокурил все тут медово-горьким голландским трубочным табаком, проливал армянский коньячок из бара - всякие метаксы, даже подлинные, он не признавал Пахло еще старомодным парфюмом "Драккар", дешевеньким, но он к нему привык, а привычек он менять не любил. Даже брился опасной бритвой "пума", золингеновской, конечно, со сточенным клинком, которую когда-то купил в комиссионке на первые заработки. Я нажала на кнопку бардачка Внутри лежали его перчатки из тонкой кожи. Несмотря на то что он был громаден, руки у него были аристократические - с длинными тонкими пальцами. Я стала выкидывать из бардачка все, что там было: старый кисет с табаком, две "рабочих" трубки в чехольчиках, аудиокассеты с Высоцким и Окуджавой, в поездках он слушал только их, пакет с бумажными носовыми платками, мобильник, тот самый, который поминал Клецов. Батарейки телефона уже сели, и белый экранчик был похож на бельмо...

Я старалась ни о чем не думать. Мне казалось, что, если я буду долго о нем думать и ждать его, гулко простучат шаги по бетонке гаража, он рванет дверцу и рявкнет:

– Положи все на место, Лизавета! Опять свой нос не туда суешь? Ну нет там никаких гондонов для других баб! И баб - тоже нету! Окромя вас, мадам!

Шаги, конечно, прозвучали. Чичерюкин вошел в гараж, пригляделся:

– Ага, вот ты где!

Влез в салон и сел сзади. Посопел сердито:

– Ну теперь до тебя доходит, или как?

– Бред какой-то, - сказала я.
– Кто-то кому-то звонил... Аптека эта при чем? Клецова поуродовали... Ну если считаете, что он как-то в этом деле замешан, отдали бы его сыскарям. Зачем гестапо на дому устраивать?

– Так ведь своя крыса завелась, домашняя, мне ее и давить. Домашними средствами. Его, крысюка этого, голыми руками не возьмешь. Он любую зацепочку отстрижет и разъяснит по всем законам логики. Умный слишком. А главное, склизкий, Лизавета! Я так думаю, что там такая цепочка закручена была, что убери одно звено - и все посыпется. И я так понимаю, что некоторые уже и убраны - связники, исполнители, посредники...

– Вы про что?

– Не будь полной дурочкой.
– Михайлыч закурил.
– Иначе он и тебя "сделает". Вежливо так, знаешь, со своей улыбочкой! Это все Кена работа. Во всяком случае, его проект. У тебя в голове хоть что-то осталось? Или сплошной сквозняк? Ну что молчишь?

– Да бросьте вы!
– не сдавалась я.
– Дали вам по мозгам, вот вы виноватых и ищете! Вас послушать, так выходит, что Кен Петьке платил.

– А зачем платить?
– вздохнул Михайлыч.
– Петька и так на все готов. Бескорыстно. И ты мне тут горбушки не лепи, Лизавета Юрьевна! Он в тебя до сих пор втюренный! И ты это распрекрасно знаешь... И нравилось тебе все это - в койку с Семенычем, а на нервах Клецовых, как на мандолине, играть... Эх, бабы! Предупреждал я Семеныча, просил даже поосторожнее быть с этим кобельком. А он только зубы скалил, нравилось ему, что у него твой Ромео в холуях. Лизавета, мол, не против... И ты, мол, не возникай! Веселился. А может, ему просто приятно было, что он от мужичка почти в два раза моложе тебя отсек?

Я молчала. Пакостно мне было. Горько. Заигралась девушка. И чего уж теперь-то хитрить перед самой собой. Был Сим-Сим. Но где-то рядом вращался и Петро. Первый, кто распечатал мой конверт. А такое не забывается. Такое на всю жизнь. Что-то такое там, в утробах, все равно все помнит. Иначе бы он мне не снился. До сих пор. Хотя и редко. Я этих снов боялась.

– Если вы каждого, кто ко мне клеился, на конюшню потащите, вам филиал Лубянки тут открывать придется. Глупость все это, - сказала я.
– Дайте ему расчет - и в три шеи!

– Это что? Всерьез?
– вскинул на меня глаза Михайлыч.

– Очень.

.
– Извини, конечно, но где у тебя такое решение возникло? В голове все-таки или в той плюшке, которая промеж ног?

– Хамите, Кузьма Михайлыч!

Я хотела вылезти из "мерса", но он цепко ухватил меня за плечо:

– Слушай сюда! Вот-вот Кен здесь прорежется. Знаешь что будет? Я тебе скажу, как он дела повернет. Сиди!

Он шептал хрипло, разрисовывая, что будет. А я почти не слушала. Клецов был, кажется, прав. У Михайлыча тоже что-то в мозгах замкнуло. Как у меня.

Он наконец иссяк. Я высвободилась и ушла.

Дом стоял на бугре почти неосвещенной глыбиной, и я впервые заметила, как он нелеп. Когда-то тут была база отдыха для кремлевских чинов, не из очень высоких. С близким охотохозяйством. Нина Викентьевна обустроила трехэтажку, но дело до конца не довела. Внутри все было продуманно и классно, на хорошем евроуровне. Но снаружи дом был похож на денди в зипуне и валенках: евроокна с тонированными стеклами - в тяжелых кирпичных стенах, крыша из итальянской черепицы, с остеклением над кабинетом Сим-Сима, а портик со сталинскими колоннами, и над ним - еще не сбитая лепнина трактора и знамена из гипса.