Чтение онлайн

На одном из столов (всего их было три) белели шары из слоновой кости, лежал намеленный гибкий, как хлыст, любимый кий Сим-Сима. К столу был придвинут высокий стул.

На этот стул он подсаживал Гришку. Учил бить по шарам. Мальчонка хулиганил, хихикал и бросался шарами. Где-то он там спал сейчас, выше этажом, со своей нянькой Ариной. Но видеть мне его почему-то совершенно не хотелось.

Здесь тоже пахло табаком Сим-Сима. На стойке бара для игроков стояла початая бутылка коньяка "Ахтамар". Ее почему-то так и не убрали. Я пригляделась - на зеленом сукне уже был легкий налет пыли. Значит, эти тетки со швабрами сюда и не заглядывали.

Творился, конечно, бардак, но мне стало как-то уже все равно. Котельная работала на полную катушку, и дом был прогрет до духоты, но мне было холодно. Словно все кругом заледенело - стены, пол, потолок.

В доме были люди, но и их для меня как бы не стало.

Если пустота может пахнуть - я ощутила этот запах совершеннейшей пустоты.

Из дома вынули душу.

Я поняла, что для меня здесь все закончилось.

Я просто не смогу быть здесь.

Может быть, я теперь вообще не смогу - быть.

Нигде.

Такие, значит, дела.

"ИЕЗУИТЫ, КТО ТАКИЕ?.."

Букет был офигенный - плеть лозообразной орхидеи, поросшая нежным зеленым мхом. На плети синими звездами светились сами цветы, с желтыми влажными пестиками, пушистыми на конце. Ясно было, что цветики эти ох как дороги и приперли их в февральскую Россию откуда-то из-за южных морей, оттуда, где всегда лето. К цветам прилагался алый картонный ларец с надписью золотыми иероглифами. Внутри, в гнездышках на красном бумажном бархате, были шоколадные вазочки, амфоры и кувшинчики, видимо с ликером или ромом.

Помимо этого, Кен привез из Москвы спеца по психам, профессора Авербаха. Тот прибыл в сопровождении белого микроавтобуса с медицинской аппаратурой: Кен организовал обследование без отрыва от спальни, куда и потащили все эти ящики с мониторами, провода и присоски.

Кен обращался со мной, как с драгоценной вазой из лепесткового китайского фарфора, осторожно коснулся губами моей руки, смотрел ласково и печально.

– Ну вот мы с вами теперь и одни, Лизавета, - глухо сказал он.
– Не думал я, знаете ли, что все - вот так... Но об этом - потом! Сначала медицина.
– Обычно смугловато-темное, в сетке морщин лицо Кена сейчас было серым. И губы тоже серые. Он словно выцвел за то время, что я его не видела. Белые усы его казались наклеенными, седая шевелюра - париком. Одет он был, как всегда, безукоризненно. В знак траура на нем был галстук из черного муара.

Я смогла только молча кивнуть, и он покинул спальню.

Профессор Авербах оказался веселым мужичком - недомерком, кудлатым, с черной бородой и усами, похожий на цыгана-конокрада. У него были разбойничьи, пронзительные глаза, с ослепительно белыми белками. Никакого сочувствия к страдалице он не проявлял. И когда я завздыхала, изображая полную немощь, он сдвинул на лоб зеркало, при помощи которого исследовал мое глазное дно, и рявкнул:

– Хватит жалеть себя! Не мешайте работать!.. Его мужеподобная медсестра демонстрировала усиленное внимание к моей особе - замыливала грехи. Сняла с меня косынку и начала лепить на темя, виски, затылок многочисленные присоски.

Я ухитрилась сделать Авербаху "глаз-кокет" и осведомилась томно:

– Ах, док! Зачем меня остригли?

– Было подозрение на закрытую черепно-мозговую...
– пробурчал он.
– Вы же там где-то своим набалдашником крепко приложились. Падали, мадам, без чувств. Так докладывали... Ничего, волосы гуще будут!

Он играл на мне, как ударник на барабанах, лупил молоточком, тыкал пальцем в точки по всему телу, и я дергалась, как припадочная.

Я впала в трепливое состояние и, когда они начали снимать энцефалограмму, не удержалась от вопроса:

– Ну и на кого я похожа, доктор? Прекрасная девица в объятиях осьминога?

– Заметь, у нее словесный понос, - сказал он сестре, покосившись на меня.

Я обиделась и замолчала. Он взял в руки полотнище с путаницей линий от самописцев, и они начали перешептываться.

Потом присоски отлепили, на голову нахлобучили металлический шлем величиной с тыкву, включили его и уставились на экран монитора, где дергалось и пульсировало что-то серое и живое.

Что-то там жутко заинтересовало Авербаха.

– Я буду жить, доктор?
– не выдержала я.

– Жить? На вас пахать можно, мадам... Наверное, у него был такой стиль обращения хамский, хотя глаза удивительно мягкие, обволакивающие, словно затягивали тебя в бездонную глубину. От сухих рук исходил ток ласкового тепла, а от всего его облика - грубовато-нежное, самцовое. И я подумала: наверное, пациенток он в себя втрескивает в две минуты.

– Пусть он тебе справку выпишет, Лизавета!
– громко сказала Гаша, настороженно светившая из угла глазками.
– Юридическую... Что, мол, так и так. Ты не псих, а вполне нормальная. Покуда тебя в какой-нибудь дурдом не упекли!

Авербах уставился на Гашу с большим интересом.

– Ого! Вот это бабулечка! Ах какая бабулечка!.. Подушечка эта с травками, сенцом... ваша работа?
– помял он хрустевшую подушку под моей головой.
– Слыхал! А видеть - не доводилось.

– "Сонная" подушка...
– пояснила Гаша.

– На метле не летаете?

– Крещеная я, милок. Не полагается.

– А боль снять можете? Головную? Или зубы заговорить?

– Я по другому профилю, - осмелела Гаша.
– Кишечным потрохам. И мадамским делам. А зубы - это ты мне заговариваешь! Пиши справку.

– Рад бы, но не могу. Не имею права на такое заключение - что кто-то нормальный. Нормальных на этом свете не бывает. У каждого свой бзик. Норма понятие статистическое. Вот вы как считаете: вы в норме?

– А ты?

– И не надеюсь.

– Жулик он, Лизавета!
– твердо сказала Гаша.
– И все они тут жулики! Как начнут обдирать, все карманы вывернешь. И будешь ходить в придурках до скончания века. Докажут, что ты не в себе, и ничего не сделаешь.

– Гаша... Гаша...
– попробовала я ее урезонить.

– Сто лет Гаша!
– Она встала.
– Опять тебе яму роют. А может, уже вырыли. Нехорошо в этом дому. И кругом тебя муть и крутеж. Была б ты голая - выкрутились бы. А ты ж барыня теперь, хозяйка, при деньге... Глаза промой, они ж уже присосалися! А ты уши развесила!

Гаша в сердцах плюнула и ушла.

– Любит вас?
– спросил Авербах.

– Няня же. До сих пор - няня! Между прочим, ваши услуги - валютные? Кто платит?

Авербах почесал макушку озадаченно и посмотрел на сестру.