Чтение онлайн

И Джул никогда толком об этом не задумывалась. Никогда по-настоящему не рассматривала возможность того, что могут быть такие орки, как Бальдр, Кесст или Джон. Орки, которые были полны энтузиазма и добры, или ленивы и смешливы, или застенчивы и склонны к наукам. Орки, которые просто хотели жить в мире под своей горой.

— Полагаю, мой отец делал то, чего от него ожидал окружающий мир, — произнесла наконец Джул, обращаясь к огню. — Я тоже так делала. Я не думала подвергать это сомнению.

На мгновение повисла тишина, затем она почувствовала, как большое тело Гримарра шагнуло ближе к ней.

— Я не могу этого постичь, женщина. Ты подвергаешь меня сомнению на каждом шагу.

Глаза Джул метнулись к нему, ожидая увидеть осуждение или порицание — но вместо этого в его глазах читалась почти искренняя теплота. Почти — терпимость или привязанность, и Джул сильно зажмурилась, отвернулась. Он был орком. Он начинал войну. Она даст ему его сорок дней, а затем…

— Ах, я должен приветствовать твои сомнения, женщина, — продолжил его голос, всё так же тихо, всё так же иронично. — Я должен научиться выслушивать несогласие. Я должен научиться подавлять свой гнев на тех, кто его выражает.

— Но ты злишься на меня не только за это, не так ли? — сухо ответила Джул, потому что ведь именно это он имел в виду раньше, верно? — Ты злишься на меня за то, что я вышла замуж за Астина, за то, что согласилась с планами моего отца на мой счет. За то, что я человек.

Снова повисла секундная пауза, а затем звук, вырвавшийся у Гримарра, очень напоминал вздох.

— Да, — сказал он наконец. — И всё же, нет. Это как ты сказала Бальдру. Ты можешь любить моего сына и ненавидеть меня. Да?

Джул кивнула, промолчав, и рядом с ней Гримарр снова вздохнул.

— Нам, оркам, нужны женщины, — медленно произнес он. — Мы жаждем женщин. Наши сыновья плачут по ночам от того, что вас нет. И всё же женщины бегут от нас. Вы убиваете наших младенцев. Вы служите и помогаете людям, которые стремятся уничтожить нас. Мы должны похищать вас даже ради того, чтобы просто поговорить с вами.

Джул продолжала смотреть на огонь, вслушиваясь; весь мир медленно затихал, оставляя лишь тихий, хриплый голос этого орка рядом с ней.

— И когда мы вас похищаем, вы, разумеется, напуганы. Вы считаете наши лица омерзительными, наши обычаи — пугающими и беззаконными. Вы боитесь того, как жаждете нас, и вы страдаете в родах и воспитании наших сыновей. И когда вы сбегаете, вы заявляете о своем страхе и страданиях своим мужчинам, и они стремятся отомстить за вас и защитить, принося нам еще больше боли и смерти. Это, — он сделал вдох, — горе, невыразимое словами.

Во рту у Джул пересохло, её глаза были прикованы к пламени, его потрескивающий жар был слишком близко.

— В справедливом королевстве я пришел бы к тебе с добротой, — продолжил Гримарр, и его голос был почти слишком тихим, чтобы его можно было расслышать. — Я бы ухаживал за тобой, чтил тебя и доказывал бы свою силу. Я бы никогда не взял тебя вот так.

Джул не ответила, не смогла, и он снова вздохнул; его сожаление было почти осязаемым в воздухе.

— Я желал бы всё изменить, — прошептал он. — Для тебя, возможно, уже слишком поздно. Но во всём, что я делаю, в этой войне, которую я веду, я стремлюсь к дню, когда орк сможет подойти к женщине и заговорить, не опасаясь смерти.

Его слова грохотали в мыслях Джул, их правота была слишком ясна, их скорбь — достаточно реальна, чтобы стать её собственной. И в них, где-то там, была потребность — слепое, необъяснимое побуждение — повернуться. Наконец посмотреть в эти мрачные черные глаза, протянуть дрожащую руку, медленно, и положить её на твердую, вздымающуюся грудь этого орка. Сказать, возможно, что во всем этом ужасном беспорядке он может говорить. С ней.

Гримарр посмотрел вниз, на касающуюся его руку Джул, а затем вверх, на её лицо. И внезапный рык, вырвавшийся из его горла, был яростью, огнем и дыханием — прямо из его рта в её, поджигая её, словно кресало трут.

Они рухнули на пол вместе, она тянула, он толкал, его большое тело было тяжелым и твердым над ней, прижимая её к камню внизу. Её собственное тело выгнулось навстречу, нога в штанах закинулась за его ногу, руки отчаянно и страстно вцепились в его широкую голую спину, в вырезанные на ней шрамы.

Его ответный рык ощущался как её собственный, мощно и глубоко отдаваясь в её груди, и, возможно, она даже зарычала в ответ, дернув его за волосы и притянув его голову вниз. Находя его горячий, сердитый рот, впервые чувствуя истинную силу его языка, укус его острых зубов. И затем слыша, как он шипит от боли, а может быть, от удовольствия, когда она укусила его в ответ, притянула его сильнее, расцарапала его спину ногтями, которые должны были быть когтями.

Его собственные когти были выпущены, впервые за всё это время, легко царапая кожу Джул, когда он задрал её новую тунику, обнажая её тяжело вздымающуюся, подпрыгивающую грудь перед комнатой. И перед любым орком, который случайно мог пройти мимо её беспрепятственного входа, но Джул было совершенно наплевать, потому что эти когтистые руки сжимали её, ласкали её, посылая горячее, жадное вожделение по всей её коже.

Его язык всё еще был глубоко в её рту, скользя скользко и сильно в её горло, почти заставляя её давиться, в то время как его пульсирующая твердость внизу мощно и близко терлась о два проклятых слоя штанов. И с серией отчаянных, извивающихся пинков Джул полностью избавилась от своих штанов, её ноги сами собой раздвинулись вокруг него. И теперь уже он неуклюже шарил внизу, его большая рука скользнула вниз; запах его обнаженного члена внезапно стал пьянящим и слюнявым в воздухе, так близко…

Он вошел в неё так жестко, так глубоко, что всё тело Джул дернулось вверх, её рот фактически закричал вокруг его языка. Но спасения от этого не было: ни от его вторгающегося языка, ни от глубокого пронзающих толчков его члена, ни от царапанья его острых, сердитых когтей по её всё еще содрогающейся груди. Было только ощущение этого, упоение этим, тем, что её прижимают, берут и пронзают, почти лишая дыхания, огромный, порочный, разъяренный орк.

Его первый полный толчок был подобен удару молота между её ног — сплошная твердая сталь и бешеная колотящая агония, и Джул вскрикнула, даже когда потянула его сильнее, засосала этот язык глубже. Да, он должен был это сделать, должен был трахать её, как орк, которым он и являлся, показать ей, что она заслужила это, что он заслужил это. Должен был накачать её до краев тем семенем, которое, как она уже чувствовала, заливало её, скользко вытекая вокруг этого вбивающегося члена.

Блядь, это было больно, и блядь, это было хорошо. Это были гнев, месть и голод, воплощенные в жизнь, в сталкивающихся телах и жестоком вторжении, в завоевании, капитуляции и вожделении. Этот орк говорил, возможно впервые, что он тоже боялся её, тоже ненавидел её, и, возможно, еще больше из-за той жизни, которую он создал внутри неё.

Правда этого была густой и удушающей — такой же, как его язык у неё в горле, — и внезапно Джул начала отбиваться всерьез, кусая его так сильно, как только могла. Чувствуя привкус его крови во рту, ощущая жесткий, яростный рык, когда он откинулся назад, продолжая вбиваться в неё, каждым пронзающим толчком вызывая сотрясающее, головокружительное удовольствие.