Чтение онлайн

Кризис

Связанные практически лишь с сельскохозяйственными факторами экономические кризисы до промышленной революции были в определенной степени ограничены во времени и в пространстве. Какими бы тяжелыми они ни оказывались, они никогда не принимали общемирового размаха и характера, какой приобрели на исходе XIX в. с развитием крупной промышленности и капиталистической системы. При этом типе экономики очень многие факторы способствуют усилению и интернационализации кризиса. Свободная циркуляция капиталов, взаимозависимость денежных и банковских систем, нарастание взаимообменов- вот те явления, которые, способствуя увеличению динамизма экономики, в то же время способствуют появлению в ней катастрофических сбоев. С самого своего возникновения и в продолжение всего XIX в. свободный капитализм знал более или менее тяжелые кризисы, но никогда еще они не обретали размеров общего краха капиталистической системы, как это произошло в 1929 г.

Кризис 1929 г. был самым тяжелым из всех, что потрясли капиталистический мир. Многих финансистов он вынудил совершить самоубийство, пролетариат был низвергнут в нищету, а мир полетел ко Второй мировой войне. Разразился он, как гром с ясного неба. Трагедия, потому что это действительно была трагедия, случилась совершенно неожиданно в четверг 24 октября. То был знаменитый «черный четверг», который навсегда останется мрачной вехой в истории капитализма. При признаках некоторого незначительного снижения в предшествующие дни курс акций на бирже Уолл-Стрит вдруг покатился вниз. В атмосфере паники, столь же внезапной, сколь и необъяснимой, на рынок были выброшены тринадцать миллионов акций. Они потеряли от 30-ти до 50-ти процентов стоимости, а в следующую неделю падение курса шло с удвоенной быстротой, был поставлен новый рекорд в продаже акций, число которых перевалило за шестнадцать миллионов.

Невозможно даже представить себе количество банкротств, разорившихся фирм, закрывшихся банков, людей, покончивших с собой, а главное, потерявших работу в результате падения курса. Чтобы продемонстрировать размер катастрофы, приведем несколько цифр. Между 1929 и 1933 гг. индекс промышленного производства в США упал со 100 до 48,7 %; цена на хлопок снизилась с 17,65 до 6 центов, зерна - с 98 до 40; объем промышленной продукции в Германии и США уменьшился наполовину, а во всем мире составил 36 % от уровня на период, предшествующий кризису; если принять индекс биржевых ценностей до *черно-го четверга» за 100, то в Англии он снизился до 60, во Франции - до 47, в Германии - до 40, а в Соединенных Штатах - до 25! Что до безработных, то в Америке их число достигло двенадцати миллионов, а в Германии-шести.

Разруха воспринималась тем более тягостно, что наступила после периода эйфории. Все десять лет,

177

последовавшие за окончанием Первой мировой войны, западные страны в своем развитии базировались на экономическом либерализме, который столь успешно обеспечивал процветание в XIX в. Технический прогресс, стремительность, с которой, казалось, шла реконструкция промышленности, создавали иллюзию, что наконец-то наступило процветание. Уверенное в будущем американское правительство позволило обществу ринуться в совершенно фантастические биржевые спекуляции и злоупотреблять кредитом. И вскоре количество ценностей, находящихся в обращении, значительно превзошло действительное богатство страны.

Чтобы выйти из положения, правительства предприняли драконовские и зачастую катастрофические меры, которые заключались в более или менее полном отказе от экономического либерализма, то есть в усилении влияния государства в ущерб частной инициативе.

Почти во всем мире на миллиардеров указывали пальцами и обвиняли их, впрочем, зачастую с полным основанием, в том, что они являются подлинными виновниками бед, которые переживает общество. Рокфеллер в Соединенных Штатах, мифические «двести семейств» во Франции пережили, как и многие другие, неприятные мгновения, но в большинстве своем сумели выпутаться из затруднительного положения.

Симон Патиньо

(ок. 1860-1947)

Патиньо Великолепный

«Я получил ногой под зад, и потому я стал богат* (популярная песенка).

«Симон, ты законченный кретин! Немедленно убирайся отсюда, и чтобы я никогда больше тебя тут не видел!» С этими словами хозяин бакалейной лавки схватил своего коротышку приказчика за шиворот, поднял в воздух и сильным ударом ногой под зад вышиб на грязную мостовую Кочабамбы. «А золотую шахту,-продолжал багровый от ярости бакалейщик,-можешь оставить себе. Это тебе от меня вместо жалованья». Он остервенело скомкал листок бумаги, швырнул его в лицо бывшему приказчику и с грохотом захлопнул дверь лавки.

Симон Патиньо (так звали этого молодого человека) осторожно поднялся с мостовой, морщась, потер пострадавшую часть тела, разгладил листок. Покачивая головой, он с отвращением смотрел на него, а сам при этом думал, как ему прокормить себя и жену, теперь, когда он лишился места. Ни на единый миг ему и в голову не могло прийти, что благодаря этому пинку под зад, самому, пожалуй, сильному, какой ему доводилось получать, он вскоре станет одним из богатейших людей на свете.

Состояние

Трудно в точности назвать размер состояния Симона Патиньо. Некоторые детали могут дать об этом лишь приблизительное представление. Так в 1925 г., когда он был владельцем 40 оловянных рудников в Боливии, его общее состояние оценивалось в пятьсот миллионов долларов, что позволяло причислить его к десятку богатейших людей планеты.

• «О, счастливая ошибка!»

Бакалейщик так разъярился из-за ста девяносто двух песо. На эти несчастные сто девяносто два песо Симон без его разрешения дал товаров в кредит одному золотоискателю, о котором на городской площади Кочабамбы говорили, что он никогда не платит долгов. Узнав об этом, бакалейщик пришел в страшную ярость и пригрозил своему приказчику: ^Заставь его вернуть деньги, иначе я вышвырну тебя отсюда». Но у золотоискателя-индейца, само собой, в кармане не оказалось ни крупицы золота, чтобы расплатиться с Симоном. Кроме пары дырявых сандалий, драного пончо да траченого молью сомбреро, у него имелся лишь документ о праве собственности на шахту, расположенную на высокогорном плато, которая не принесла ему ничего, если не считать сожалений о ее приобретении.

179

ПАТИНЬО

Симон Пнтиньо

в период своего расцвета

Шахта находилась на такой высоте, что жить там из-за холода и разреженного воздуха были способны разве только ламы, да и то с трудом. «Твой хозяин может подавать на меня в суд, только проку от этого будет немного, потому что у меня нет ни песо,-сообщил Симону индеец.-Но чтобы он не думал, будто у меня нет совести, отдай ему от меня эту бумагу». С этими словами он протянул юноше документ на право владения шахтой. «Может, благодаря этому он когда-нибудь получит назад свои деньги». Симон стоял в нерешительности. Он знал вспыльчивый нрав своего хозяина, да и индеец показался ему мошенником. Но, поняв, что ничего иного получить не удастся, он согласился на эту сделку. А часом позже он оказался в то» малоприятном положении, с описания которого мы и начали свой рассказ.

180

Потеря места была для Симона настоящей катастрофой. Этот пинок под зад вышвырнул его в нищету, из которой ему лишь чудом удалось недавно выбраться. Должность приказчика не только спасала его от голодной смерти, но и вообще была для такого паренька, как он, невероятной удачей. Симон знал, что вряд ли найдет второе такое же место, и с самыми мрачными мыслями побрел домой.

•«Боже мой, какой человек! Какой человек!..»

У него были все основания пессимистически смотреть на свое будущее, так как до сих пор судьба была к нему, мягко выражаясь, крайне неблагосклонна. Рождение его в бедном квартале Кочабам-бы было событием настолько малозначительным, что никто не удосужился записать ни час, ни день, ни меся», ни даже год, в котором оно произошло. Год рождения его определяется приблизительно: «около 1860 г>, более точной даты выяснить никому не удалось. Его отец, индеец, спустившийся с высокогорья, был в этом городке сапожником, а ремесло это трудно отнести к доходным в местах, где большинство населения ходит босиком. Семья жила в крайней нужде без всяких надежд когда-нибудь из нее выбраться.

И даже внешность не могла послужить утешением Симону за неблагосклонность к нему судьбы. Он не только был «чало», то есть метнс, полуиндеец, полу белый, но и выглядел крайне непривлекательно, даже уродливо. Ростом он был около полутора метров, с безобразным телом, короткими ручками и ножками и огромной головой. И, словно желая казаться чуть-чуть повыше, он всегда носил прическу «ежиком». «Господи, какой урод!»-воскликнули его родители, когда он явился на свет. В ту пору среди индейцев, населявших Анды, уроды пользовались скверной репутацией. Считалось, что они приносят несчастье, и обычай велел сворачивать им шею прямо в колыбели. К счастью для Симона, его отец, принявший христианство, не подчинился этому варварскому обычаю. Он ограничился тем, что несколько раз перекрестил новорожденного, обильно окропил его святой водой и, подумав, что такой маленький ребенок вряд ли съест много, оставил его жить.