Легкое бремя
Шрифт:
Поход
Постепенно начали съезжаться к Барановской гости. Приехал Крапников, худой в pince-nez с красной шеей и седыми усами, церковник и. демократ, светлый в синем с белыми полосками костюме, с беременной женой; Синельников, [кадет] русский интеллигент с налетом, и каким ядовитым — Синельников, Брагушин, Миллер, Пракус и Мыльников — неудовлетворенные эсеры, Симиканова, Крутнева и сестры Прысковы — все краснощекие, мечтательные и восторженные, идейный тенор Крапивников, расстриженный священник Варфоломеев и писатель Панцырников. Приехали и иные. И все новых и новых привозил по светлой Быстрее «Капитан». И каждый приносил с собой свое: и каждый молчал по-своему, говорил по-своему, только несколько человек одинаково соглашались со всеми.
Гуляли и катались, объедались изголодавшиеся, только уставшие не могли отдохнуть. Ох, поворотлив ты, русский язык, медленно вертишься ты. Но уж если заворочался, то надолго. Только последствия дел русских глупее последствий слов русских. Что может быть бесплоднее всеобъемлющего ума и широкой глотки. О, широкое ленивое благолепие русское, в который раз как последнюю новость говоришь ты: «Сгнили устои на Западе», теперь-то ты говоришь иначе, но смысл-то ведь таков. О, лубочная поддевка народа-Богоносца. «Мать-Россия, о родина злая, кто так зло подшутил над тобой!»
А к Барановской все прибывали и прибывали.
Что сделаю я с ними, я, тенденциозный и беспомощный? Всех врагов моих, всех ложных друзей моих, всех, всех, кто причиняет раздражение в моей скучной и беспокойной жизни — всех бы свез я сюда. Понятными именами назвал бы вас (разве не тешит это?), погубил бы всех, ибо тяжелы вы стали для меня, ибо не могу я больше.
О, какие позорные имена дал бы я вам, как безобразны бы были ваши лица и отвратительны страсти. Как жестоко я расправился бы с вами, вы, друзья, платившие фальшивыми векселями уверений за дружбу мою, вы, враги, клеветавшие на меня тайно, презиравшие меня явно, вы, кто видел мою слабость, вы, кто разрушал мою силу. Проклятие мое вам, вы, кому я завидую и кого презираю. Но разве не хотел я унизить Красоту и надругаться над Истиной? И потому, друзья мои и враги мои, я оставляю вас.
Но что я сделаю с теми, кто приехал к Барановской? Что сделаю я, тенденциозный и беспомощный?
Панцырников открыл заседание.
<1909>
Записная книжка. 1915–1916 гг. [61]
Одна из самых пленительных вещей — это писать на книге непрочитанной или непонятой. Пусть это использовано — все равно: из ложного чувства порядочности я от этого воздерживался… Отныне мое глубокомыслие примет самый легкомысленный вид. Да здравствуют заметки на книгах!
61
Записная книжка. 1915–1916 гг. Машинопись.
Коня, коня! Все царство за коня! — Шекспир. «Ричард Третий», акт 5, явление 4.
Мене, текел, фарес! — Книга Даниила. (5. 24–28). Слова, написанные на стене царского чертога во время пиршества Валтасара. Их истолковал Даниил: «Вот и значение слов: мене — исчислил Бог царство твое и положил конец ему; текел — ты взвешен на весах и найден очень легким; фарес — разделено царство твое и дано Мидянам и Персам».
Петер Альтенберг (Рихард Энгландер, 1859–1919) — австрийский писатель, популярный в России в начале века. Издавал сборники рассказов, стихи в прозе, афоризмы. Рецензия Муни на книгу Альтенберга «На берегу озера» напечатана в журнале «Перевал» (1907. № 12. С. 64).
…салат в «Принцессе Мален». — Речь идет о пьесе Метерлинка «Принцесса Мален». После трагической развязки, когда принцесса задушена, жених ее Гиальмар убил свою злодейку-мачеху и сам закололся, король-отец жалуется кормилице: «О-о! Как я буду теперь одинок! Вот я по уши в несчастье! В 77 лет!». И неожиданно, перебивая себя: «Мы будем завтракать, салат будет? Хотелось бы мне немного салата» (Метерлинк М. Принцесса Мален. Пер. Л. Вилькиной // Метерлинк М. Собр. соч. в 6 т. СПб., 1903. Т. 2. С. 115).
P.oc. l. е… е — слово не вписано в текст, напечатаны отдельные буквы латинского алфавита.
Отто Вейнингер (1880–1903) — австрийский ученый и писатель; еврей, принявший христианство. В 1903 г. выпустил книгу «Пол и характер», вскоре после этого покончил с собой. Он писал о бисексуальности человека, о наличии в каждом мужского и женского начал. Рассматривая их, он отмечал в женщине преобладание полового чувства над всеми остальными. Эта особенность духовного склада, с его точки зрения, исключает гениальность. Гений, обладает памятью прошлого, разнообразием интересов, способностью перевоплощаться. Автор находил, что в еврействе преобладает женское начало: гипертрофированная сексуальность, и как следствие ее — безличность.
В. В. Розанов много статей посвятил сравнительному анализу христианства и иудаизма, в основании которых строка из книги Левит, прицитированная Муни в «Афоризмах»: «Кровь — это душа». Скорее всего Муни читал сб. Розанова «Религия и культура» (СПб., 1901) и не читал вышедшую в 1914 г. книгу «Обонятельное и осязательное отношение евреев к крови» (СПб.: Тип. А. С. Суворина, 1914), где Розанов, в частности, писал:
«Еврей с ружьем, подстерегающий дупеля в лесу — невиданное и смехотворное зрелище; как и еврей верхом на коне, чертящий воздух саблей: смех, невозможность и беззаконие. Жид в сущности баба (старая), которой ничего мужского “не приличествует". Их и бьют, как “баб”, с этим оттенком презрения, удовольствия и смеха: делают это как что-то “само собой разумеющееся и ожидающееся’’». Но, как дальше пишет Розанов: «этот трус “любит кровь"», как и всякий хищник: «Евреи ходят около чужих стад». Это «кровавая баба Востока» (С. 24–25, 29–30).
Это неправда, что женщины любят остроумие. Его любят только женственные мужчины. «Коня, коня! Все царство за коня!» — воскликнул Ричард. Мог бы сказать Наполеон.
В., по-видимому, заслуживает уважения. Так мы говорим о женщинах и писателях, которые нас не волнуют.
Остроумие — побрякушки. Вот почему его любят женственные мужчины.
Трусость заставляет теряться и молчать (со значительным видом?). Таковы многие так называемые серьезные люди.
Черта всякого национального характера — гордость. Чем? Русский — ширью, смирением. Поляк — щегольством.
Два гроша — бедному денди. Плоско, как надпись на могильной плите К.
Афоризмы — вовсе не отдельные мысли. Способность мыслить отрывочно, без правильных (логических) ассоциаций и без ассоциаций детских (сон) — только она присуща истинному афористу.
Врач! Исцелися сам! На это еще никто не мог, по справедливости, возразить.
Из подражания умному (делающему умное) дурак совершает глупость. Таково же происхождение этих афоризмов? Может быть, любители изысканного — только знатоки пошлого.
Антисемитам из поляков не должно подавать руки — они провокаторы на жалованьи.
Мене, текел, фарес! Когда же? Или на небе разучились грамоте?
Квадрильон квадрильонов — секундочка.
Что более плоско? — Размышлять о человеческой природе или о человеческих привычках?
Жемчуг — нарост, но не всякий нарост — жемчуг.
Плоско, как пословица.
Глупо, как афоризм.
Это ведь тоже афоризм не из плоских (к вопросу об афоризме).
Кто любит популярность — уже не мизантроп (образец верного и плоского суждения).
Не знаю, будет ли Л. Кантом, но Альтенберг Шекспиром — никогда.
Надо надеяться, что Троянский конь был, по крайней мере, из черного дерева.
Король-инкогнито более горд, чем на торжественном приеме. Это само собой понятно.
В мышлении есть чистота, которой нет в фантазии, не оттого ли некоторые мыслители напоминают старых дев.
Есть выражения, сами себя опровергающие: народная мудрость, восточная красота.
Разве можно не любить лести? Ведь это мизантропия.
Великий человек всегда веревка в доме повешенного для посредственности.
В бане крикнули: Дурак! Вон из бани!
Дурак обиделся: А моя копейка не копейка (заимств.).
Лермонтов — великий поэт. Но любят его только посредственности и эстетически не одаренные люди. Отчего?
Поэт мыслит образами. Чем образ плотнее, чувственнее, тем он лучше. Метерлинк гениально вспомнил салат в «Принцессе Мален». Ни символизм, ни хрустальная бесплотность Верлена этому не противоречат. Ну как объяснить это олухам, которые не поймут.
Ах, да ведь они думают, что я музыку ценю на вес. Р ос l е е (по-русски: чур! чур меня!)
Евреи, конечно, женственны. Вейнингер понял это лучше, розанов. Собственно, они самый легкомысленный народ на свете. Ах, как они могли бы быть веселы: ведь это воробьи.
Владя находит время играть на биллиарде, ходит в бар, считает возможным обедать у Валерия, ко мне зайти не может. Я ему не нужен, скучен. Даже для Грифцова есть у него время.
Приложение. О стихах Ходасевича и Ахматовой. [62]
62
Приложение. О стихах Ходасевича и Ахматовой. — Рецензия на сборники стихов: Ходасевич В. Счастливый домик. М.: Альциона. 1914 и Ахматова Анна. Четки. Стихи. СПб.: Изд-во «Гиперборей». 1914.
Автограф на четырех страничках, исписанных чернилами и карандашом. Наполовину черновик, отчасти конспект будущей статьи, где автор делает заметки для себя: «Сначала о стихах из книга “Вечер”, соответствующей “М<олодости”> Х<одасевича>».
Слова сокращены, цитаты не вписаны, иногда указаны страницы. Весной 1914 года Муни, очевидно, сделал попытку вернуться к критике. Первые его рецензии, подписанные псевдонимом «Эрмий», были напечатаны в 1907 г.: в журнале «Перевал» (№ № 2,4,8–9, 11 и 12), в газете «Литературно-художественная неделя» (1907, 24 сентября, № 2 и 1 октября, № 3) и в газете «Час» — «К психологии графоманов (Случайные мысли)» (1907, 4 ноября, № 37). Семь лет он не обращался к этому жанру, но в 1914 году среди бумаг появляется ряд заметок-откликов на только что вышедшие книги: «Первый журнал русских футуристов», сборники стихов Ходасевича и Ахматовой и книгу Бориса Пастернака «Близнец в тучах» (М.: Лирика, 1914). Ни одна из рецензий не была закончена.
Приведем сохранившийся фрагмент о книге Бориса Пастернака:
«— Это по дороге в Варшаву? Война и мир.
Князь Ипполит
Кругом разговаривают, разговор остер, тонок, и князю Ипполиту хочется вставить слово, он мучительно пытается вставить слово — ничего не выходит. Он вспоминает: часто неожиданно сказанное выходит остро и вовремя. И он говорит вышеприведенную фразу. Минутное недоумение. Но Анна Павловна нашлась и лукаво грозит пальчиком шалуну:
— Ах, какой Вы злой!
Борис Пастернак, вероятно думает, что его маленькая книжечка, написанная по рецепту князя Ипполита, вызовет слова:
— Ах, какой вы умный, ах, какой вы талантливый!
Мы надеемся, что такая Анна Павловна для него найдется.
Мы же после некоторого недоумения только передернем плечами, как сделал на вечере у Шерер другой посланник.
Вот пример:
Я рос, меня, как Ганимеда,
Несли ненастья…
Ганимеда в ясный солнечный день унес орел. У Гете он был восхищен и восхищён. Рембрандт понял его испуг несколько физиологически. У Пастернака Ганимед — по дороге в Варшаву».
«Пленные шумы», «Лары», «Звезда над пальмой» — разделы книги Ходасевича «Счастливый домик».