Легкое бремя
Шрифт:
Из вышедших за последнее время книг стихов хочется запомнить две: Ходасевича и Ахматовой. Это небольшие книги острых и подчас болезненных переживаний, книги намеренно скромные, смиренные, быть может, даже слишком. Во всяком случае в них обеих много того, что «паче гордости».
Сначала о первой.
«Смирись, гордый человек!» Гордый человек смирился… Кажется, уж и податься некуда. Мир, широкий мир — нет, только «счастливый домик». Правда, «как в росинке чуть заметной весь Солнца лик ты узнаешь», так и в этом счастливом домике вы найдете все, что есть в широком мире.
План книги логичен до сухости. Домик: стены — то, что составляет первый признак дома, его отдельность. Заклятие стен произнесено — все шумы мира — отныне «Пленные шумы».
……………………………………….Живи на берегу угрюмом. Там, раковины приложив к ушам, внемли плененным шумам — Проникни в отдаленный мир: глухой старик ворчит сердито, Ладья скрипит, шуршит весло, да вопли — с берегов Коцита.Здесь, в этом сконцентрированном мире, все переживания необыкновенно густы. Переживаются только сущности. Мимолетность, увлечение, влюбленность — тут нет ничего этого. Тут любовь, напряженность и боль, хотя б поэт и притворялся беспечным. Этот мир — мир призраков — и в то же время мир сущностей, и уйди отсюда поэт «на берега земных веселых рек», он будет несчастен, ему будет больно петь на нашем, на плоском берегу. Он знает, потому и произнес свое «заклятье стен».
Второй отдел книги: «Лары». Маленькие боги сами селятся в воздвигнутых нами стенах. Они раньше нас живут в них. Они настоящие господа в наших домах. И мы должны приносить им жертвы, добиваться их благосклонности и, если возможно, их любви. Маленькие боги, они добрые: что им нужно — «ломтик сыра, крошки со стола».
Только нужно жить потише, Не шуметь и не роптать.Им не нужны речи о любви, о мире. Они большие скептики, эти маленькие боги, и больше всего они ценят спокойствие. Не тревожь их, будь кроток и прост, сколько можешь, и они поделятся с тобой своим хрупким даром — тишиной, «и стынет сердце (уголь в сизом пепле), И все былое — призрак, отзвук, дым!»
Все былое — вся боль былого.
Вот молитва, с которой обращается к ним поэт, и которой они, скромные его лары (мыши и сверчки), благосклонно внемлют.
Молитва
Все былые страсти, все тревоги Навсегда забудь и затаи… Вам молюсь я, маленькие боги, Добрые хранители мои. Скромные примите приношенья: Ломтик сыра, крошки со стола… Больше нет ни страха, ни волненья: Счастье входит в сердце, как игла.Человек построил себе дом. Боги нашли в нем приют и алтарь. Что сделает в нем для себя человек? Какую утварь, мебель или иное заключит он в созданных для жилья стенах? Всякий по своему вкусу. Наш поэт заводит олеографии; Для него это неизбежно. Он слишком чтит своих маленьких богов, слишком богомолен, нет, боголюбив, чтобы заставлять комнаты тяжелыми предметами. Буквально: боги могут ушибиться, задеть за
что-нибудь, им будет неприятно, им будет больно. Но олеографии не помешают, и вот третий отдел: «Звезда над пальмой». Не случайно здесь италианское небо «Генуи, в былые дни лукавой мирные торговые огни». Весь отдел при всей его Лирике чрезвычайно изобразителен. Пусть здесь горькая любовь, нежность горбуна-шута к царице ситцевого царства, истерика, берущая за горло, но не выдавливающая слез на глаза. Все же это нарисовано, и как нежно, как остро, какой тонкою иглою! Это утешение, которое позволили своему верному богомольцу маленькие боги. И с каким сознанием хрупкости их предается поэт своим утешениям. Воистину, все это только блистательный покров.
Только игрушки, которыми играет с ним вечность. Вот каким стихотворением, и как многозначительно названным заключает поэт свою книгу.
Рай
Вот, открыл я магазин игрушек: Ленты, куклы, маски, мишура… Я заморских плюшевых зверушек Завожу в витрине с раннего утра. И с утра толпятся у окошка Старички, старушки, детвора… Весело — и грустно мне немножко: День за днем, сегодня — как вчера. Заяц лапкой бьет по барабану, Бойко пляшут мыши впятером. Этот мир любить не перестану, Хорошо мне в сумраке земном! Хлопья снега вьются за витриной В жгучем свете желтых фонарей… Зимний вечер, длинный, длинный, длинный! Милый отблеск вечности моей! Ночь настанет — магазин закрою, Сосчитаю деньги (я ведь не спешу!) И, накрыв игрушки легкой кисеею, Все огни спокойно погашу. Долгий день припомнив, спать улягусь мирно, В колпаке заветном, — а в последнем сне Сквозь узорный полог, в высоте сапфирной Ангел златокрылый пусть приснится мне.Книга Ходасевича не только жива органически, но и обладает слаженностью по разумному плану созданного творения. Книга Ахматовой, на первый взгляд, обладает только органической жизнью. Ее логическая стройность иного порядка, чем таковая же у Ходасевича: она целиком вытекает из ее первого свойства. Ее цельность есть цельность человеческой жизни — не биографии, а действительной жизни. Даты под ее стихотворениями имеют действительные значения. У других поэтов они в лучшем случае имеют случайное значение или служат указанием на то, что «сего дня». «Четки» называется эта книга. Четки — это день за днем. И не Ахматова, пассивная и знающая, а судьба ткет в этих днях свой узор. Автор, героиня книги — что она может? Она безвольно отдается всему, на что натолкнет ее судьба.
Она горько жалуется, она жалобно просит, нежно укоряет. Она никогда не скажет: хочу, сделаю. И судьба благосклонна к ней. Тонкими, чуть болезненными уколами она обескровливает ее душу и вновь целит для новых пыток и радостей. Вот смотрите, как ранит ее любовь [пропуск в тексте]. А вот как целит одиночество [пропуск в тексте].
(Сначала стихотворение книги «Вечер», соответствующее «Молодости» Ходасевича. Ранняя зрелость, ранняя искушенность.)
Да, да, все это делает Судьба, а Ахматова все видит, все знает. И в этом ее виденье радость скупца, коллекционера все мелочи мира, соединившего в своей коллекции, который дрожит над всем, над «каждою соринкою». Любовь к мелочам (скупость) — мания Ахматовой, и она знает, что это грех, и какой это грех.
Таковы, в общем обе книжки Москвы и Петербурга. Ведь все литературные явления в России волей-неволей имеют московскую или петербургскую окраску. Естественно, что нашему сердцу ближе и роднее книга, вышедшая в Москве и московская, но книга Ахматовой принадлежит к числу тех исторических явлений, за которое многое прощаешь Петербургу.
С.В. Киссин — В.Ф. Ходасевич. Переписка [63]
63
С.В. Киссин — В.Ф. Ходасевич. Переписка.
Прежде из переписки Муни и Ходасевича публиковались отдельные фрагменты, некоторые письма Ходасевича; полностью она печатается впервые. Не все письма сохранились: об отсутствии иных (1907–1908, 1914 гг.) приходится догадываться; с уверенностью можно сказать, что утрачены открытка, написанная Муни по дороге в Минск (19–20 марта 1916 г.), и письмо, в котором он писал: «Я слишком часто чувствую себя так, как — помнишь? — ты, в пустой квартире у Михаила». О них Ходасевич упомянул в очерке «Муни».
Письма Муни приводятся по автографам, хранящимся в РГАЛИ, в фонде Ходасевича (Ф. 537. Ор. 1. Ед. хр. 66). Судя по письмам Ходасевича к А. И. Ходасевич, они хранились в регистраторе: с левого края текст испорчен дырочками, выбившими буквы и слоги. Письма Муни с фронта написаны на обрывках бумаги частью чернилами, частью лиловым карандашом.
Даты, как правило, он ставить забывал, иногда писал числа. В тех случаях, когда дату можно разобрать на почтовом штемпеле, мы помещаем ее в начале письма в квадратных скобках. Когда она устанавливается по содержанию — в угловых.
Письма В. Ф. Ходасевича к другу до начала 50-х годов находились в семье Брюсовых (Киссиных). По просьбе Анны Ивановны Ходасевич, собиравшейся писать мемуары, Лидия Яковлевна Брюсова передала их ей. А. И. Ходасевич продала письма среди других архивных материалов в Пушкинский Дом. Переписка ее с директором Пушкинского Дома Н. В. Измайловым по поводу продажи архива и опись переданных материалов находятся ныне в РГБ (Ф. 627. Оп. 28. Ед. хр. 42, 44). Под пунктом 2 в описи значится: «Письма Ходасевича В. Ф. к его другу С. В. Киссину (13 писем, подлин<ники>)».
В Пушкинском Доме они попали в фонд «Разное» (ИРЛИ. Р. Оп. 33. Ед. хр. 90). На множественные запросы в 1970-80 гг. работники Пушкинского Дома отвечали, что писем Ходасевича к Муни (С. В. Киссину) у них не значится. О том, что они находятся в Пушкинском Доме, я узнала в 1990 году от А. Б. Устинова; он передал мне и копии писем. Они сверены с автографами. Сотрудников Пушкинского дома Р. Е. Обатнину и М. М. Павлову я благодарю за внимание и профессиональную помощь
Одно письмо В. Ф. Ходасевича случайно затерялось в архиве Киссиных (1 июля/18 июня 1911 г. из Нерви) и было опубликовано с разрешения Л. С. Киссиной, так же, как письмо В. Ф. Ходасевича к Л. Я. Брюсовой.
Открытка, отправленная Ходасевичем из Флоренции с изображением кампанилы Джотто (11 июля/28 июня 1911 г.), вместе с бумагами А. Я. Брюсова попала в его фонд (РГБ. Ф. 708. Оп. 7. Ед. хр. 55).
Четыре письма Ходасевича к Муни опубликованы в Собрании сочинений Ходасевича (Ходасевич В. Собр. соч. в 4 т. М.: Согласие, 1997. Т. 4). Это письма от 25 марта 1909 г., 7 июня 1909 г., 1 июля/18 июня 1911 г. и 9 августа (№№ 2,4,19 39).
Письма к Муни Е. И. Боричевского, В. Ф. Ахрамовича, А.А. Койранского, Л. Я. Брюсовой и др., которые мы цитируем в комментариях и в статье, а также письма Муни к жене, к В. Ф. Ахрамовичу и Е. И. Боричевскому находились архиве Л. С. Киссиной и были скопированы с ее разрешения.
1. С.В. Киссин — В. Ф. Ходасевичу
[Открытка. 22.3. 1909, Ярославль — 23.3. 1909, Москва].
Москва, Б. Палашевский пер., д. Добычина, кв 47
Е<го> В<ысоко>б<лагородию>
Константину Фелициановичу Ходасевичу [64]
для Влади
Владя! Как видишь, пишу из Ярославля, — стало быть, попал на поезд. Не забудь, снеси Бранда [65] . Если не снес в понедельник, снеси, получив, письмо мое. Во вторник утром редакция еще открыта. Если у тебя найдутся деньги, купи «Урну» [66] и пришли в Рыбинск по адресу: Рыбинск, Мологская улица, д. Калачова, Дине Викторовне Киссиной [67] , для Муни. Лишний экземпляр не помешает, а то когда еще увижу. Ну, — нет денег — другое дело. Привет Лиде [68] и Вашим.
64
Константин Фелицианович Ходасевич (1872-?) — брат В. Ф. Ходасевича, чаще фигурирующий в письмах как «Стася» (по второму имени — Станислав). Как и старший брат Михаил, родился в Туле, год проучился на медицинском факультете Московского университета, перевелся на юридический; мечтал стать актером, ездил с труппой по городам России, летом 1895 г. играл в г. Борисоглебске с Товариществом русских драматических артистов. В 1897 г. окончил юридический факультет, адвокат.
65
Речь идет о корректуре пьесы Генрика Ибсена «Бранд» (Перевод в стихах Г. Галиной). Пьеса была опубликована в 1909 г. (М.: Польза. Антик и Ко. Серия «Универсальная библиотека»). Для издательства «Польза» Муни и Ходасевич делали переводы, редактуру, корректуру.
66
Белый А. Урна. Стихотворения. М.: Гриф, 1909. Автор посвятил книгу Валерию Брюсову, стихотворение «Сентиментальный романс» (1908) посвящено Ходасевичу, «Разуверенье» (1907) — Муни.
67
Дина Викторовна Киссина — сестра С. В. Киссина, зубной врач.
68
Лида — здесь и дальше: Лидия Яковлевна Брюсова (1888–1964) — младшая сестра В. Я. Брюсова, в мае 1909 г. стала женой Муни.
Муни.
2. В.Ф. Ходасевич — С.В. Киссину
Подражание некоей застольной речи:
Дитя! Хотя я получил письмо твое во вторник, а корректуру доставил в «Пользу» еще в понедельник; хотя ты надул меня, и я встретил у Л<идии> Я<ковлевны> американцев; хотя Грифы [69] уехали сегодня с Зайцевыми [70] в Крым («дружба, сие священное чувство…») [71] ; хотя мне без тебя грустно («дружба, сие священное чувство…»); хотя мне жаль огорчать тебя; хотя у меня на все праздники в кармане шесть рублей; хотя сия сумма меня не устраивает (хотя я и выиграл в лото копейку); хотя мне придется покупать свою книгу для бедной Брони [72] ; хотя ввиду этого ты останешься без книги Белого; хотя ты таким образом сидишь по-провинциальному — без «Урны» — а у меня, окаянного, «все удобства»; хотя ныне принято писать дружеские послания в стихах, с посохами и прочими палками [73] ; хотя ты, вероятно, уже освирепел за всю эту ерунду; хотя автограф мой немного стоит сохрани его, ибо его целью было: послать тебе привет, поздравления, отчет о двух днях и выражения дружбы («сего священного чувства…»).
69
Гриф» — прозвище поэта и издателя Сергея Алексеевича Соколова (1878–1936, псевдоним «С. Кречетов»); жена его — Лидия Дмитриевна Рындина, актриса.
70
Борис Константинович Зайцев (1881–1972) — прозаик; Вера Алексеевна Орешникова — его жена. Борис Зайцев вспоминал об этой поездке в 1962 г. в очерке «“1908” — Рим». Зайцевы и «Грифы» мечтали о путешествии в Италию, но денег раздобыть не удалось. «В конце марта я с женой и Сергей Кречетов (“Гриф”, издатель Блока, Бальмонта и сам поэт) — он тоже с женой Лидией, вместе укатили в Крым. Много еще сил, желаний. Мир велик» (Зайцев Б. Далекое. Washington, 1965. С. 163).
71
«Дружба, сие священное чувство…» — вольная цитата из фрагмента А. С. Пушкина «О русской прозе»: «Эти люди никогда не скажут дружба, не прибавив: сие священное чувство, коего благородный пламень и пр.»
72
Броня — Бронислава Матвеевна Рунт (в замужестве Погорелова, 1884–1983), свояченица В. Я. Брюсова, переводчица, дружившая с Ходасевичем, Муни — кругом московских молодых литераторов, — вспоминала: «В. Ходасевича помню сначала гимназистом (учился вместе с братом В. Я. — Александром), а потом студентом. Болезненный, бледный, очень худой, читал он слабеньким тенорком довольно приличные стихи. За выдержку не по летам, за совершенно “взрослую” корректность товарищи-гимназисты прозвали его “дипломатом”. Думаю, что таким он остался на всю жизнь, что, впрочем, не мешало ему быть порою едко-остроумным.
Помнится, Брюсова он поражал своим изумительным знанием материалов о Пушкине, его переписке и многого такого, что покоилось в Пушкинском архиве и что не доходило до широкой публики» (Погорелова Б. Валерий Брюсов и его окружение // Воспоминания о серебряном веке. М.: Республика, 1993. С. 35).
73
Отношения Ходасевича с Соколовым были неровными, периодически осложнялись, в частности из-за денежных расчетов. Ходасевич вспомнил надпись Соколова на сб. «Алая книга» и объяснения в письме от 30 апреля 1907 г.: «На днях Алую книгу разделали под орех в “Вечерней Заре”. Вы не поняли надписи на книге? Посох есть посох моей дружбы и нежности к Вам, которую Вы сами заглушили в сильной мере, отойдя от меня, многим и многим (заглушили, но не убили — не хочу лгать). Посох на мгновение зацвел от воспоминаний. Я знаю, Вам не радостно живется. Быть может, когда будет еще хуже, Вы еще вспомните о Грифе и внутренне вернетесь к нему. <…> Во многом Вы мне сделали больно, но держатся какие-то ниточки, и звенят, и щиплются за душу» (РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 82).
26 января 1909 г. Лидия Рындина писала в дневнике:
«Одиноки до ужаса.
Владька изменил, еле здоровается при встрече, Муни обезьянничает тоже, конечно. Зайцевы со мной по-прежнему любезны, но я чувствую холод. Белый любезен ужасно, говорит, что нет друзей ближе нас — предает по некоторым сведениям за углом. Один Валерий Брюсов, раз изменившись, спокойно и твердо не продает. Хороший был враг и верный союзник» (РГАЛИ. Ф. 2074. Оп. 1. Ед. хр. 2).