Легкое бремя
Шрифт:
Владислав.
25 марта 909.
Москва.
3. С.В. Киссин — В. Ф. Ходасевичу
[Открытка. 5. 6.1909 — 9. 6.1909, Москва]
Ст. Московско-Нижегородской ж. д. Новогиреево Имение Старогиреево Е<го> В<ысоко>б<лагородию> Владиславу Фелициановичу Ходасевичу
Так как, Владя, я не совершенно уверен, что это письмо к тебе дойдет, то пишу на открытке. О тихости ли совершенной здешних мест писать? Да, тихо здесь. Вот все. Потому причина моего письма узнать о твоих делах и жизни, более, нежели рассказать о своих. К тихости ибо у меня все сводится. Итак, пиши: 1) Твой адрес, 2) Что ты делаешь, 3) Чего ты не делаешь, не хочешь делать, 4) Как тебе приходится и 5) Что с Белым, 5а) О книжках.
Лида тебя приветствует. Я целую. Адрес мой: ст. Михнево Рязано-Уральской ж.д. Имение Теремец. Твоего адреса не знаю. Пишу наудачу.
Твой Муни.
4. В. Ф. Ходасевич — С. В. Киссину
Боже ты мой! Бывает же у Человека такой дар слова! Очень уж ты, Муничка, спросил хорошо: «Как тебе приходится?» Вот» то-то и есть, что именно «приходится», и невыносимо. Главное и вечное мое ущемление: деньги. Право, многое влечет оно за собой! А где взять? Написал раз для Русского Слова — оказывается, об этом писали три дня назад, я проглядел. Написал в другой раз, фельетон. Повез в Москву. На вокзале раскрываю газету — готово. О том же — Сергей Яблоновский [74] . Написал в третий раз
74
Сергей Викторович Яблоновский (наст, фамилия: Потресов. 1870–1954) — литературный критик, фельетонист, сотрудник газеты «Русское слово».
усомнился, не была бы провокация, оставил «в своем портфеле». То есть, куда ни кинь — все Клин.
Что я делаю? Ничего. Прочел я книгу Мережковского о Лермонтове [75] . Ну, сам знаешь. Прочел Коня Бледного (он вышел в «Шиповнике») — и огорчился. К чему Мер<ежков>ские огород городят? [76] Я не говорю про отдаленных потомков, но у них самих с нынешними с.-р. (или прошлыми?) — ничего не выйдет. От ропшинской книги скучно. Айхенвальд глуп-глуп, а кое-что учуял [77] . Только не «психология революционера» «натянута», а Мережковианство. Не знаю, чем-то эти переговоры с с.-р. напоминают московские переговоры с капиталистами.
75
Мережковский Д. М.Ю. Лермонтов. Поэт сверхчеловечества. СПб.: Пантеон, 1909.
76
Книга В. Ропшина «Конь бледный» в 1909 г. вышла в изд-ве «Шиповник». В. Ропшин — псевдоним Бориса Викторовича Савинкова (1879–1925) — члена боевой организации социалистов-революционеров, литератора. По воспоминаниям А. Бенуа, квартира Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус в Париже в 1906 году стала штаб-квартирой революции. Савинков был здесь частым гостем. Д.С. Мережковский чрезвычайно высоко оценил его книгу «Конь бледный» в статье, опубликованной в двух номерах газеты «Речь» (27. IX и 28. IX 1909 г.). Вопрос о насилии критик вывел из области политической в религиозную, находя поддержку в судьбах Сергия Радонежского и Александра Невского. «Это не противоположность добра и зла, закона и преступления, кощунства и святости, а противоречие в самом добре, в самом законе, в самой святыне. Это, может быть, не только человеческая, но и божественная антиномия Ветхого и Нового Завета, Отца и Сына».
Критик рассматривал два пути, две причины, которые толкают к политическому убийству персонажей повести, подчеркивая, что Ваню ведет любовь, жалость — ненависть. Отвергая суд ненависти, он благословлял суд любви, признавая: «Суд любви — страшный суд». Д. С. Мережковский писал: «Если бы спросили меня сейчас в Европе, какая книга самая русская и по какой можно судить о будущем России после великих произведений JI. Толстого и Достоевского, я указал бы на “Коня бледного”».
Повесть вобрала в себя основные положения Д. С. Мережковского и З. Н. Гиппиус о соединении революции с религией. З. Н. Гиппиус писала М. С. Шагинян 14 (27) января 1911 г.: «Милая, отчего вы точно не слышали ни о лекциях Дмитрия Сергеевича в Париже (он читал мои статьи “В чем сила…” и “Что такое насилие”), точно не читали и статей этих, не проникли глубже в “Коня” Бледного (фыркали на него, я уж и не спорила), а по одному недоделанному, беспомощному и опасному в данном виде (потому что ребяческому) слову Власовой — вдруг загорелись и принялись мне мое же, верное (но вчерашнее) — объяснять? В “Коне” и Власова что-то увидела, а этого “Коня”, несовершенного, но бесконечно важного и тогда нового, важного бытием своим, — мы родили жеребеночком, холили и кормили чуть не своим мясом, во всяком случае здоровьем…» (Шагинян М. С. Человек и время. М., 1980. С. 443).
77
Ходасевич вспоминает рецензию Ю. Айхенвальда «Авель убивающий», написанную в пору, когда «Конь бледный» был напечатан в журнале «Русская мысль» (1909. № 1). Отмечая, что в повести изображено «специфически русское зло, которое из благородного материала трепетных юных сердец создает трагическую антиномию — Авеля убивающего»: «совесть приводит их к бессовестному», — критик обращал внимание на то, что «все эти образы выступают вопреки повести», назвав ее рассудочной, искусственной, умышленной (Слово. СПб., 1909.11 (24) февраля).
Белый должен был приехать третьего дня. Я молчу. Я не показываюсь. Напылит, нагремит, напророчит. Уж очень много пыли. Хоть бы дождичка!
Тишина у вас? Хорошо. Только не читайте Фета в жаркую погоду, нельзя, он (между нами) от жары закисает. А я все стучу по барометру. Он падает, а я огорчаюсь, хотя — зачем мне хорошая погода? Писал я стихи, да что-то перестал. Впрочем, может быть, еще запишу. Только дошел до «Геркулесовых столбов» [78] : рассердился на петуха и погрозился оставить его любовь без рифмы. Должно быть, очень глупо вышло. Это вот — что я делаю.
78
дошел до «Геркулесовых столбов» (перен.) — до края, до предела.
Чего не делаю, но хочу? Да хочу написать на тебя пашквиль, а он не клеится. Я зато понял, почему хочется пашквиля: иначе — Малороссия.
Прощай пока. Я тебя тоже целую и люблю. Лидию Яковлевну благодарю за память и кланяюсь ей низко.
Я все это время очень добрый, приятный в обхождении. Поэтому, если напишу стихи, — то все злые.
Твой Владислав.
Гиреево, 7 июня 09.
Адрес. Ст. Кусково, Моск. — Ниж. ж.д., им. Старое Гиреево [79] , мне.
79
В дачном поселке Гиреево Ходасевич подолгу живал в доме Ивана Александровича Торлецкого, близкого знакомого родителей и старшего брата Михаила, дяди Марины Рындиной. Отношения не изменились и после развода с Мариной: Ходасевич провел в Гирееве лето 1909 г., жил там в 1911, 1913, 1921 гг.
21 мая 1909 г. он писал из Гиреева жене И. А. Торлецкого Елене Васильевне в Крым: «Вот живу в Гирееве по методу: день да ночь — сутки прочь. Готовлюсь к экзаменам и убиваю время. Но — как сказал Бодлер — разве можно убить это чудовище? Интересного — ничего. Впрочем сосватался, кажется, с “Русским словом” — но главное — гонорары еще впереди. <…>
В воскресенье жена моя Муни женится. Ах, я остаюсь один — увы, ни в кого не влюбленный!» (Русская литература. 1992. № 2. С. 191. Публ. Е В Кузьминой).
24 мая 1909 года, в воскресенье, Л. Я. Брюсова и С. В. Киссин поженились и уехали в Теремец.
Да, прислали мне из «Острова» через Ремизова комплименты и за стихами. На днях пошлю [80] . Экая все ерунда.
Пиши.
Прости — четыре дня носил в кармане. Но за это время ничего не произошло — можно отправить.
Пишешь ли что? Или не спрашивать? Ну ладно, валяй.
В.Х.
11 июня.
5. С.В. Киссин — В. Ф. Ходасевичу
Июнь 1909.
Дух мой позывает
80
15 марта 1909 г. А. М. Ремизов сообщил Ходасевичу, что затевается новый журнал, где будут печататься стихи, и ведут его три молодых поэта: Потемкин, Гумилев и гр. А. Толстой. Он предлагал Ходасевичу прислать стихи, которые он может показать редакторам.
28 мая Ходасевич отвечал Ремизову: «Вы мне писали о стихах для “Острова”. Пришлю с удовольствием. Прислал бы и в этом письме, да не знаю, застанет ли оно Вас в Петербурге. <…> Говорят, пометили меня островитяне сотрудником. Так уж попросите их прислать мне журнал, в Москве его нигде нет, — значит, и купить не могу; а посмотреть хотел бы, мне эта затея очень нравится» (РНБ. Ф. 634. Оп. 1. № 231).
31 мая 1909 г., уже переговорив с редакторами, А. М. Ремизов писал: «…Вас очень ценят и Гумилев, и Потемкин. Гумилев у них главный. Ему и стихи надо послать и <в> № 1 Острова написать. Гумилев сейчас же Вам ответит» (РГАЛИ. Ф. 537. Оп. 1. Ед. хр. 79).
Стихи Ходасевича в журнале не печатались: вышло всего два номера. Подробно об «Острове» см.: Терехов А. Г. Второй номер журнала «Остров» // Николай Гумилев. Исследования. Материалы. Библиография. СПб., 1994.
Ко испражненью прежних дней [81]
А. П.
Увы! лирическим посланьем Тебя я не взволную вдруг. Души тоскующей признаньем К чему тревожить твой досуг? Свои мне вздохи надоели, Попробую писать о деле. Стихами больше не грешу, В последний*, может быть, пишу. Не по своей, ты знаешь, воле Я начал к ним охладевать, Но «Вам пишу, чего же боле». И это должен ты понять. Что делать! Ямб четырехстопный, Услужливый и расторопный, И тот мне начал изменять. Не думай ты, что — новый Ленский — В глуши счастливой, деревенской, Вдали от толков городских, Газет, журналов и родных Брожу в лесу, копаюсь в Foeth’e И мыслю: Johann Wolfgang Goethe В подметки не годится мне. Что, рифм плодя и строчек тучи, «Порой мараю лист летучий» Что пишется и рвется** мне. И не в бездейственности важной Мои проходят чинно дни. И даже замысел отважный Я бросил, тот, что искони Питал мое воображенье: Телесны силы укрепить. Ты знаешь, в городе купить Я вздумал Мюллера творенье [82] И до сих пор не дочитал: Там рубль, тут замысел пропал. Но нет, — хотел писать о деле, А вышло, сам не знаю, что, Виной — размер. И еле-еле Строфу докончил я зато. Пора переменить размер и стиль. Не удержу смеющейся личины Я на лице, и горестную быль Не выразит размер и легкий и невинный. Нет! как-нибудь в ухабистых стихах Поговорю о тяжком и полезном. Жнецы последних дней, — что в сердце нашем? — страх! «Век шествует путем своим железным!» Не то беда, что «общая мечта Час от часу насущным и полезным Отчетливей, бесстыдней занята», А то, что мы — идем мы в ногу с веком, Забыли лозунг: «Выше века будь». И все ж полезным человеком Никто из нас не кончит путь. Я не случайно написал, — о, нет — Жнецы последних дней — о злейшая из истин! И тот из нас, кто чист и бескорыстен, Плоды чужих трудов, не сознавая, жнет. А если сеятель рукой своей безвинной*** Напрасно семена бросал в бразды, И мы, поднявшись до звезды, Мы, вышедшие жать чредою длинной, Пришли напрасно?! Если семена Его при камени упали, — К чему тот тяжкий труд, что мы на рамена, — Никем не прошенные, — взяли?! ……………………………………………… О, наших дней пророк, разбей свои скрижали! Стихам Россию не спасти****, Россия их спасет едва ли, Да было б гадко!.. Некуда идти, Смириться разве? Я смирился.81
Эпиграф — «Из письма к Вяземскому» (1825) А С. Пушкина. В своем стихотворном послании Муни широко пользовался цитатами, парафразами из стихов Пушкина «Свободы сеятель пустынный…» (1823), «Поэт и толпа» (1828); Баратынского «Последний поэт» (1835)) и др.
82
«Моя система. Пятнадцать минут ежедневной работы ради здоровья» — очень популярная в России книга Иоргена Мюллера.
Лида тебе кланяется. Я тоже. За стихи прости. В письмах делаюсь глуп, как Кольцов, бессвязен, как Кириллов [83] . Пиши скорее и больше.
Муни.
Это письмо, Владя, писано одновременно с тем. Но я не был уверен, что то письмо дойдет, так как писал по предполагаемому адресу. Недели через полторы-две буду в Москве проездом. Пищи скорей, так как письма приходят сюда с оказией. Да напиши, наконец, свой адрес.
*Ср. Фет: «Знать, в последний встречаю весну»… (Примеч. Муни)
83
Алексей Васильевич Кольцов — поэт. Кириллов — персонаж романа Ф.М. Достоевского «Бесы».
** Я пишу — мне пишется — ergo, я рву — мне мнется (Примеч. Муни)
*** К этой и следующей строкам «Сеятель» А.П. (Примеч. Муни)
**** См. подлые, иезуитско-идиотические слова С. Соловьева о борьбе с капитализмом — хорошим стилем [84] . (Примеч. Муни)
6. В. Ф. Ходасевич — С. В. Киссину
Здравствуй. Хотел ответить стихами, но решил не отвечать вовсе. Когда будешь в Москве, поговорим. Ответы у меня есть на все. Цель же этого письма — предупредить тебя, чтобы ты обязательно известил меня точно о дне, часе и месте, где можно тебя поймать. Затем, если ты хоть один целый день намерен пробыть в Москве, — я затащу тебя в Гиреево.
84
Сергей Соловьев в предисловии к книге стихов «Crurifragium» (М., 1908) утверждал: «капитализм есть явление общего мирового зла». «Капитализм не менее ненавистен для поэта, чем для социалиста. Я думаю — более», «поэт <…> ведет борьбу с капитализмом». «Долг поэта перед родиной и народом не в том, чтобы писать стихи на революционные темы, а в том, чтобы очищать родники вдохновений, ковать вечные и прекрасные формы переживаний. Уклонение от работы над формой есть уклонение от долга» (С. XII–XIII).
И спустя годы предисловие Сергея Соловьева находило иронический отклик в пародиях, письмах современников. Муни возмутили слова о борьбе с капитализмом хорошим стилем, Б. Садовского позабавило предложение в словах греческого происхождения использовать «фиту» и «ижицу». «А мне хотелось, чтобы тень Греции, осенявшая меня при писании книги, положила свой знак и на ее внешность», — писал Соловьев. И, записывая в «Чукоккалу» строфы поэмы «Tchukowiana», Садовской выводил «riaкvнф», «Олимф», «Нvмфа». См. De visu. 1994. № 1/2. С. 51–52.
Вот и все. Прощай пока. Поклонись Лидии Яковлевне, поцелуй себя. Я тебе очень рад буду.
Твой Владислав.
Я же тебе писал свой адрес: Кусково, Моск. — Нижегор. ж.д., им. Старое Гиреево, мне.
Гиреево 17 июня 09.
7. В. Ф. Ходасевич — С. В. Киссину
28 июля, вторник. <1909>
Прости, что не смог поехать в Москву вчера: на дорогу грошей не было. В университете порядок такой: 5 и 7 опускаются бюллетени с заявлениями, что ты хочешь держать экзамены по таким-то предметам. Однако, это еще не запись. 10 и 11 числа будут вывешены списки, кому куда записываться, самая же запись начинается 12–го. В день по 300 человек, и кому когда назначено — менять нельзя. Чушь ужасная! Можно прислать до 10-го заявление письменное, оно равняется записи на экзамены (которые начинаются 25-го), но заявление должно быть с приложением 7-копеечной марки + отправлено заказным письмом с обратной распиской, что, кажется, для тебя невыполнимо: нет почтового отделения; где же ты сдашь письмо и получишь расписку? Лучше приезжай сам 5-го, чем несказанно порадуешь и меня, печального, уединенного и вообще…
Есть у меня грустные соображения о Метерлинке (впрочем, ловкаче) и Сологубе. Его за «Королеву Ортруду» ругают все газеты и все невпопад [85] ! Единодушные люди. Грустные соображения по приезде. Только одно: то есть до чего люди мелко плавают! Нет хороших писателей. Только Беклемишев да Ходасевич, — да и те, по правде сказать… нет, я хитер достаточно, чтобы утаить правду!
Я был у Муратова по зову Боричевского [86] (приятный человек!), у них жившего несколько дней. Встретился с ним у Грека [87] , он меня и зазвал. Собирается к тебе. Если приедет или уже приехал — поклонись.
85
«Королева Ортруда» — вторая часть романа Ф. Сологуба «Навьи чары» (Шиповник. СПб., 1909. Кн. 10). В переработанном виде под названием «Творимая легенда» роман вошел в Собр. соч. Ф. Сологуба (СПб., 1914. Т. 18–20).
Критиков раздражало смешение «ультрасовременнейших сцен из самого недавнего прошлого» и «откровенного и непринужденного фантазерства», — как писал А. Измайлов (Русское слово. 1909.15 января).
Журналистам и критикам ответил Б. Садовской, напечатавший статью «Розы без шипов» под псевдонимом И. Голов в журнале «Весы»: «Не стесняясь повседневными рамками постылой “жизни”, пышный талант Сологуба, как вещий демон, вырвался в сферы “творимой легенды”, создав себе собственный, отныне ему одному принадлежащий мир. <…> И критика, и публика до такой степени отвыкли от явлений истинно-художественного творчества, что всякое произведение, где нет “Ям” и не благоухает навозом, уже представляется им и фантастическим и нелепым». (Весы. 1909. № 9. С. 94)
86
Евгений Иванович Боричевский (1883 — конец 1934-январь 1935 гг.) — близкий друг Муни, учившийся на историко-филологичесжйй факультете (философское отд.) Московского университета. На его «средах в память Малларме» бывали и Муни, и Ходасевич.
К. Локс в воспоминаниях рисует портрет Боричевского: «Это был молодой человек, скорее маленького, чем среднего роста, что выражалось в высоких каблуках его ботинок, изящный, несколько напомнивший мне маркиза 18-го века. В его внешности и манерах было что-то польское. Так оно и оказалось впоследствии. Отец его, Иван Казимирович, нотариус в Минске, был несомненно по отцу поляком, и сам Ев. Ив., прекрасно владевший польским языком, конечно, был весь пропитан польской культурой, тонкой, изящной, несколько лукавой и аристократической». В пору знакомства с Локсом Боричевский переводил Марселя Швоба, переписывая перевод в небольшую самодельную тетрадочку. «Позднее я видел у него много таких тетрадочек. В них содержались его афоризмы, отрывки и переводы» (Локс К. Повесть об одном десятилетии (1907–1917) // Минувшее. Исторический альманах. М. — СПб.: Atheneum — Феникс, 1994. Кн. 15. С 27–28).
87
«Греком» называли кафе на Тверском бульваре, хозяином которого был грек. В. М. Лобанов писал, что кафе было любимо артистами, художниками, писателями. «Кафе находилось против здания, где теперь помещается драматический театр имени Пушкина. Когда-то этот старомодный особняк принадлежал Вырубовым. <…> В доме были и маленькая церковь и множество небольших жилых комнат с окнами, выходящими на двор, на их месте при переделке особняка под Камерный театр А. Я. Таирова был устроен зрительный зал. <…>
С наступлением же теплых дней кафе переезжало на бульвар. От аллей оно отгораживалось невысоким барьером с полотняной крышей.
Около летнего кафе высился деревянный в виде раковины павильон, на площадке которого по вечерам “услаждал слух” гуляющих военный оркестр» (Лобанов В. М. Кануны. М. 1968. С. 81). Одно из шутливых стихотворений Ходасевича «На бульваре у Грека вы яичницу кушали…», обращенного к Б. А. Садовскому, написано карандашом на музыкальной программке выступающего на Тверском оркестра.