Чтение онлайн

Я хотел ответить что-нибудь остроумное, но в этот момент вмешался Семен, который все это время наблюдал за сценой воссоединения.

— Я о том же ему твержу! — его голос был полон возмущения. — Скажи ему, что вставать нельзя.

— В смысле, вставать? — Вероника повернулась ко мне с таким выражением лица, что мне захотелось спрятаться под одеяло. — Ты что, пытался встать?!

— Я просто…

— Он просто порывался бежать к Серебряному, — с готовностью сдал меня Семён, и я мысленно пообещал себе при первой возможности назначить ему дежурство на неделю вперёд без выходных. — Еле удержал.

— Илья Григорьевич Разумовский, — Вероника произнесла моё имя тем тоном, которым обычно матери отчитывают провинившихся детей, и мне стало немного не по себе. — Ты пролежал два дня без сознания после того, как древний менталист чуть не превратил тебя в овощ. Тебе нужен покой. Отдых. Тишина. А не беготня по больнице!

— Но мне действительно нужно поговорить с Серебряным, — попытался я защититься. — Это важно. Речь идёт о…

— Серебряный сам придёт, — отрезала она. — А ты будешь лежать и никуда не дёргаться. Ясно?

Я открыл рот, чтобы возразить, и тут Вероника обернулась к двери и крикнула в коридор:

— Артём! Артём, иди сюда! Срочно!

О нет.

Не прошло и минуты, как в палату ввалился Артём Воронов — анестезиолог, мой друг и, судя по всему, подкрепление, вызванное для усмирения буйного пациента. Он был в хирургическом костюме, видимо, только что из операционной, и выглядел так, будто готов действовать решительно.

— Что случилось? — он окинул меня оценивающим взглядом профессионала. — О, очнулся. Так, дайте угадаю. Только пришел в себя и уже рвется к скальпелю? Не терпится поставить какой-нибудь сложный диагноз. Пациент буйный…

— Буйный, — подтвердила Вероника. — Пытается вставать. Рвётся куда-то бежать.

— Я не рвусь, — запротестовал я. — Я просто хочу…

— Илья, — Артём подошёл ближе и сложил руки на груди, — давай так. Ты либо ляжешь добровольно и будешь вести себя как нормальный пациент, либо я тебя привяжу к койке. И учти, я сейчас сильнее тебя, у меня есть доступ к мышечным релаксантам, и Гиппократ меня простит, потому что это будет во благо пациента.

— Ты не посмеешь.

— Хочешь проверить?

Я посмотрел на них — на всех троих по очереди. Семён стоял у двери со скрещёнными руками, явно готовый перехватить меня, если я рвану к выходу. Вероника рядом с койкой, с тем выражением лица, которое говорило: «Только попробуй». Артём — напротив, с профессиональной невозмутимостью человека, который точно знает, где лежат шприцы с диазепамом.

Друзья. Они были напуганы. Я видел это в их глазах, в напряжённых плечах, в том, как они сбились вокруг моей койки, словно пытаясь защитить меня от меня самого. Они переживали за меня. Они два дня не знали, очнусь я или нет, и теперь, когда я наконец пришёл в себя, они не собирались позволить мне снова рисковать.

Это было… это было чертовски приятно, если честно. И одновременно немного раздражало.

— Ладно, — я поднял руки в жесте капитуляции. — Ваша взяла. Лежу. Не дёргаюсь. Доволен?

— Почти, — Артём чуть расслабился. — Ещё скажи, что не будешь вставать без разрешения.

— Не буду вставать без разрешения.

— И что будешь слушать лекарей.

— Артём, я сам лекарь.

— В данный момент ты пациент. И будешь слушать лекарей. Повтори.

Я закатил глаза, но повторил:

— Буду слушать лекарей.

— Вот и отлично, — Вероника снова присела на край кровати и взяла меня за руку. Её пальцы были тёплыми, и я почувствовал, как часть напряжения уходит из моего тела. — А теперь расскажи, что случилось там, в подвале. Семён говорит — ты стоял посреди комнаты и разговаривал сам с собой. О чём ты говорил? С кем?

Я замер.

Фырк. Она спрашивала про Фырка, сама того не зная. Про моего друга, которого больше нет. Про маленького синего духа, который пожертвовал собой, чтобы спасти меня от Архивариуса. Нас всех спасти.

Как ей объяснить? Как рассказать о существе, которое никто, кроме меня, не мог видеть или слышать? Как описать потерю того, о чьём существовании она даже не подозревала?

— Это… долгая история, — сказал я наконец. — И мне нужно сначала поговорить с Серебряным. Он должен знать некоторые вещи.

Вероника нахмурилась, явно недовольная уклончивым ответом, но настаивать не стала. Вместо этого она сжала мою руку чуть крепче.

— Хорошо. Поговоришь. Но потом расскажешь мне. Обещаешь?

— Обещаю.

Семён переглянулся с Артёмом, и тот кивнул.

— Ладно, я вернусь в операционную. У меня там плановая через час. Но если что — звони, прибегу, — сказал он Веронике и посмотрел на меня с лёгкой угрозой в глазах. — И не вздумай вставать. Я серьёзно насчёт релаксантов.

Он вышел, а Семён тоже направился к двери.

— Пойду позову Серебряного, провожу сюда. А вы… — он покосился на нас с Вероникой, — … ну, вы пока побудьте. Вам, наверное, есть о чём поговорить.

И исчез за дверью, оставив нас вдвоём.

Полчаса ожидания растянулись в вечность.

Вероника сидела рядом, держа меня за руку, и рассказывала про отца — как он пришёл в себя, как узнал её, как плакал, когда понял, сколько времени потерял. Я слушал, кивал, задавал вопросы в нужных местах, но мысли мои были далеко. Там, в подвале. Там, где Фырк…

— Илья? — голос Вероники вырвал меня из раздумий. — Ты меня вообще слушаешь?

— Да, конечно, — соврал я. — Ты говорила про отца.

— Я спросила, как ты себя чувствуешь. Физически. Голова болит? Тошнит?

— Нет, я… — я помолчал, прислушиваясь к своим ощущениям. — Голова немного гудит, но терпимо. Слабость есть. А так, нормально.

Она посмотрела на меня тем взглядом, которым женщины смотрят на мужчин, когда знают, что те врут, но решают пока не давить.

— Ты о работе думаешь, да? О центре? О пациентах?

Артём бы сейчас возмутился: «Ты только о работе и думаешь!» И был бы прав. Но не совсем. Я думал не о работе. Я думал о Фырке. О пустоте внутри. О том, как жить дальше без него.