Чтение онлайн

И Илья, который всё это организовал. Он поставил диагноз, когда никто другой не смог. Который защитил Зиновьеву от инквизиции. Который полез в подвал, где творился натуральный ад, потому что там был отец его невесты.

«Пунктик спасать всех».

Зиновьева сказала это как упрёк, но Семён вдруг задумался: а что если это не просто черта характера? Что если это симптом?

Грач вёл себя агрессивно и неадекватно из-за отравления аммиаком — его мозг работал неправильно, и это проявлялось в поведении. А что если у Ильи тоже что-то не так? Что если его патологический альтруизм, его готовность рисковать жизнью ради других, его неспособность остановиться и подумать о себе — что если это тоже… болезнь?

Мысль была странной, почти абсурдной, но она зацепилась где-то в сознании и не хотела уходить.

— Семён? — голос Зиновьевой вырвал его из раздумий. — Ты чего завис? С тобой всё в порядке?

— Да, — он моргнул, отгоняя непрошеные мысли. — Просто… задумался. Пойду проверю, как там шеф. Вдруг опять пытается сбежать из палаты.

И он вышел, унося с собой странное, тревожное чувство, которому не мог подобрать названия.

Серебряный смотрел на меня молча, и в его глазах не было ни гнева, ни обиды — только какая-то глубокая, застарелая усталость человека, который слишком долго занимается делом, за которое его не благодарят.

Я ждал ответа на свою вспышку, ждал оправданий или контратаки, но он просто сидел и смотрел, как будто давал мне время выговориться, выплеснуть всё накопившееся.

— Закончил? — спросил он наконец, когда пауза затянулась настолько, что стала неловкой.

— Нет, не закончил! Я хочу знать, какого чёрта…

— Я работал аккуратно, — перебил он, и голос его был спокойным, почти мягким, что странно контрастировало с тем, что я о нём знал. — Как и обещал. Каждый удар выверен, каждое действие просчитано. Я мог раздавить Архивариуса в первые пять минут нашего противостояния. У меня хватило бы сил — поверь, хватило бы с избытком. Но тогда ударная волна прошла бы через проводник.

Он замолчал, давая мне время осмыслить сказанное.

— Через Орлова, — добавил он, вскинув одну бровь. — И он бы умер. Мгновенно. Его мозг просто выгорел бы, как перегоревшая лампочка. Красивая, яркая вспышка — и всё, конец. Я бы победил, Архивариус бы отступил, а ты бы объяснял своей невесте, почему её отец превратился в овощ с мёртвыми глазами.

Я открыл рот и закрыл его снова, потому что не нашёл, что сказать. Он меня удивил.

— Ты… ты сдерживался? — проговорил я наконец. — Всё это время? Принимал удары, когда мог ударить в полную силу?

— У меня есть принципы, лекарь, — Серебряный откинулся на спинку стула и посмотрел куда-то в потолок. — Знаю, выгляжу я как бездушная машина для расправы с ментальными преступниками, и репутация у меня соответствующая — сам её создавал, между прочим, очень тщательно. Но раз пообещал — выполняю. Всегда. Это единственное, что у меня осталось после стольких лет этой работы. Не люблю, когда умирают невинные. Тем более те, кого я обещал защитить. Профессиональная гордость, если хочешь.

Я смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри меня перестраивается, меняет конфигурацию, как мозаика, которую собирали неправильно, а теперь наконец сложили как надо.

Серебряный не был циничным ублюдком, которым я его считал. Он был… человеком. Человеком со своим кодексом чести, своими принципами, своей странной, изломанной, но настоящей порядочностью. Он рисковал жизнью, принимал на себя удары, которые мог отразить, — и всё ради того, чтобы сдержать слово, данное лекарю. Мне.

— Каждый раз, когда Архивариус бил по мне, — продолжал Серебряный, — я мог ответить симметрично. Глаз за глаз, удар за удар. Но это означало бы пропустить энергию через Орлова, и каждый такой обмен отнимал бы у него кусочек жизни. Поэтому я блокировал. Гасил удары собой. Превращал свои внутренности в амортизатор, чтобы до него дошло как можно меньше.

Он криво усмехнулся и коснулся перевязанной руки.

— Результат ты видишь. Вывих — это ерунда, вправили за минуту. А вот внутренние повреждения от магического отката… это посерьёзнее. Мои люди из Москвы три часа надо мной колдовали, чтобы остановить внутреннее кровотечение. Весёлое было времяпрепровождение.

Я протянул ему руку.

— Прости, — сказал я. — Прости, что сомневался. Что орал на тебя. Что думал… всякое думал. Спасибо. За Сергея Петровича. За то, что сдержал слово.

Серебряный посмотрел на мою руку, потом на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. Как будто он не ожидал извинений или благодарности, похоже привык к совсем другой реакции.

Потом он подошел и пожал мою руку. Крепко, по-мужски, без лишних сантиментов.

— У меня такая работа, Разумовский, — сказал он с усмешкой. — Напускать туман, строить из себя бездушного ублюдка, держать всех на расстоянии. Если буду добрым и понятным — сожрут. В моём деле доброта воспринимается как слабость, а слабых не уважают. Слабых используют и выбрасывают. А ты… Ты спас дочь Императора. Самоотверженно, когда уже никто не верил и все были против тебя. Это достойно уважения.

Он отпустил мою руку и снова сел на стул.

— Орлова мы вытащили. Залатали. Он в порядке, насколько это вообще возможно после того, что с ним сделали. Уже ест суп, ругается на больничную еду — верный признак выздоровления. Память дырявая, последние полгода помнит урывками, но личность цела. Это он, настоящий, не кукла Архивариуса. Твоя невеста может быть спокойна — её отец вернулся.

Я кивнул, чувствуя, как что-то отпускает внутри. Орлов жив и в себе. Вероника не потеряла отца.

Но кое-что я всё-таки потерял.

Серебряный смотрел на меня, и я видел, что он ждёт чего-то ещё. Конечно объяснения и информации, которую я пока не дал.

— А теперь твоя очередь, — сказал он, и его голос стал другим — не командным, не жёстким, а почти просительным. — Расскажи мне, что произошло в конце. Я был в отключке к тому моменту, валялся у стены как мешок с костями, но даже сквозь беспамятство чувствовал всплеск силы. Такой мощный и чистый… Это был не ты. У тебя нет таких резервов, ты лекарь с Сонаром, а не боевой маг. Так что это было?

Я молчал несколько секунд, собираясь с мыслями. Как объяснить? Как рассказать о Фырке человеку, который никогда его не видел и не слышал?

— У меня был… дух больницы, — сказал я наконец, и собственный голос показался мне чужим, надломленным. — Фамильяр. Я назвал его Фырком. Привязался ко мне с первого дня, как я попал в хирургию. Только я мог его видеть и слышать, для остальных он не существовал.

Серебряный подался вперёд, и в его глазах зажёгся огонёк интереса — профессионального, почти научного.