Чтение онлайн

Тарасов, как обычно, подпирал стену у окна, скрестив руки на груди и демонстрируя всем своим видом, что он лично здесь ни при чём и вообще предпочёл бы находиться в любом другом месте.

Зиновьева сидела за столом с чашкой кофе и планшетом, вид у неё был на удивление безмятежный. Будто не она неделю назад тряслась от страха перед Мышкиным.

Коровин, разумеется, занимал свой законный угол с термосом и выражением лица мудрого филина, который видел всё и всех пережил.

Ордынская примостилась на краешке дивана, маленькая и тихая, с бледным лицом и тёмными кругами под глазами. Но глаза были ясные, осмысленные, и в них горел тот особенный свет, который я заметил в ней ещё при первой встрече.

Я вошёл и на секунду в комнате стало очень тихо. Тишина, впрочем, продержалась ровно одну секунду.

— Живо-о-ой! — протянул Тарасов и отлепился от стены.

— Илья! — Семён просиял так, будто ему сообщили о присвоении внеочередного звания.

— Ну слава богу, — Коровин невозмутимо отхлебнул из термоса, но я заметил, как дрогнули уголки его губ. Для Коровина это было равносильно бурным овациям со слезами.

Тарасов подошёл и хлопнул меня по плечу — по здоровому, не по тому, которое я ободрал о дверной косяк. Ладонь у него была тяжёлая, как у кузнеца, и от хлопка я едва не сделал шаг вперёд.

— Крепкий ты, Разумовский, — сказал он, и в голосе прозвучало нечто похожее на уважение. — Любой другой после такого месяц валялся бы. А ты три дня, и бегаешь. Не человек, а танк.

— Спасибо за лестное сравнение, Глеб, — я потёр плечо, где наверняка завтра проступит синяк. Впрочем, для Тарасова это был знак высшей симпатии. Человека, которого он не уважает, он просто игнорирует. А бьёт только тех, кого считает своими.

Зиновьева подняла голову от планшета и улыбнулась. Сдержанно, как она умела, одними уголками губ, но в глазах мелькнуло тепло. Настоящее, не притворное. За эту неделю она изменилась: ушла та столичная надменность, та показная отстранённость, за которой она пряталась. Осталась просто умная, красивая женщина, которая прошла через огонь и не сломалась.

— С возвращением, Илья Григорьевич, — сказала она.

Ордынская молча смотрела на меня с дивана, и в её взгляде было столько всего, что я предпочёл не анализировать. Благодарность — понятно. Облегчение — тоже. Но там было ещё что-то, что-то глубокое, связанное с тем, что она пережила в подвале, когда держала тело Орлова на грани жизни и смерти, когда её саму отшвырнуло ударной волной, когда она потеряла сознание рядом с койкой умирающего человека.

Это «что-то» было общим для нас двоих. Мы оба побывали там, внизу, и оба вернулись.

Я кивнул ей. Она кивнула в ответ. Этого было достаточно.

— Докладывайте, — я сел на стул и оглядел команду. — Что я пропустил за три дня?

Семён, который, судя по всему, репетировал этот доклад с момента моего засыпания, выпрямился и принял официальный вид.

— Грач стабилен, — начал он. — Показатели приходят в норму. Уровень аммиака снижается на фоне терапии, последний анализ — тридцать два микромоль на литр, это почти норма. Диету соблюдает, ест кашу на воде, капусту тушёную, фрукты. Ворчит, конечно, но ест.

— Язвит? — уточнил я.

— Меньше обычного, — Семён позволил себе усмешку. — Раза в три. Вчера даже поблагодарил Коровина за чай. Захар Петрович чуть термос не уронил.

Коровин крякнул, подтверждая.

— Инга выписывается завтра, — продолжил Семён. — Отравление купировано полностью, нейротоксическое повреждение минимальное. Пальцы в порядке, подвижность восстановлена. Она уже вчера скрипку просила — Саша отобрала, сказала, рано.

Это было хорошо. Инга Загорская, скрипачка, — выздоравливает, пальцы работают. Ради таких моментов стоит делать то, что мы делаем.

— А пострадавшие от ментальной волны? — спросил я. — Те семеро?

— Все в норме, — ответил Тарасов. — Головная боль прошла в течение суток, неврологических последствий нет. Валентину и Настю выписали на следующий день. Остальных тоже. Серебряный проверил каждого лично, сказал — чисты. Никаких остаточных ментальных воздействий, никаких «спящих» среди них не оказалось. Просто чувствительные люди, попавшие под раздачу.

— А тот медбрат? Со склада?

— Серебряный забрал его, — Тарасов мотнул головой. — Сказал — увезут в Москву, в специализированный центр. Оказывается это он подмешал нейротоксин в систему Инги. И там еще всякое нашли. В общем, почистят память от команд Архивариуса и отпустят. Парень не виноват, он даже не понимал, что делает. Марионетка. Мышкин дело по нему закрыл, списали на состояние аффекта. Официально — временное помрачение рассудка на фоне переутомления. Тихо, аккуратно, без огласки.

— А что тогда с отравлением Инги?

— Мышкин оформил как несчастный случай, — вставила Зиновьева. — Перепутали препараты. Административное нарушение, внутреннее разбирательство, виновный санитар получил выговор. Точка.

Я хмыкнул. Изящное решение. Грач оказался невиновен — он не касался капельницы. Настоящий отравитель — медбрат-марионетка, который действовал по приказу Архивариуса. Но Архивариуса не посадишь в камеру, медбрат не отвечает за свои действия, а публичный скандал с участием менталистов и кукловодов не нужен никому. Вот и выходит несчастный случай. Бюрократия, конечно, но бюрократия разумная.

— Отлично, — сказал я, обводя взглядом каждого. — Центр работает в штатном режиме. Новых пациентов пока нет, и это нормально — мы даже формально ещё не открылись, торжественный запуск был прерван обстоятельствами, — я позволил себе кривую усмешку, — непреодолимой силы. Но сидеть без дела не будем. Идите на подхват в основную больницу. Тарасов — к хирургам, Шаповалову наверняка нужна помощь. Зиновьева, Коровин — в приёмное, там вечно нехватка рук. Семён и Ордынская — на связи, разбирайте текущую документацию, приводите в порядок архив. Когда мы наконец откроемся по-нормальному, я хочу, чтобы всё было как часы.

— Поняли, шеф, — за всех ответил Тарасов, и это «шеф» прозвучало как-то иначе, чем раньше. Не с иронией, как в первые дни, когда он ещё приглядывался ко мне и не знал, чего ожидать. Теперь в этом слове была констатация факта. Признание.

Я вышел в коридор.

Достал из кармана телефон — его кто-то заботливо положил на тумбочку рядом с тем самым яблоком от Семёна, которое за три дня успело слегка подвянуть, а я его и взял. Набрал номер Серебряного.

Гудок. Второй. Третий. Четвёртый.

Сброс.

Я посмотрел на экран и мысленно выругался. Ну конечно. Менталист. Как обычно. Они все такие. Когда им нужно они найдут тебя хоть на дне океана, влезут в голову без спроса, усыпят прикосновением ладони. А когда нужно тебе — «абонент недоступен». Мастера избирательной коммуникации, чтоб их.

Телефон звякнул. Входящее сообщение.

«Жди. Скоро вернусь. Расскажу про твоего бурундука. Не дёргайся. — И. С.»

Я сжал телефон так, что пластик жалобно хрустнул под пальцами. «Жди». Самое ненавистное слово в русском языке. Особенно когда его говорит человек, который знает что-то о судьбе твоего друга, но предпочитает сообщить об этом в удобное для себя время.