Чтение онлайн

— Илья и так слишком много пережил, — перебил Семён. Он сказал это быстрее, чем собирался, и чуть резче, чем хотел. Осёкся. Помолчал. Начал снова, уже спокойнее: — Он три дня провалялся без сознания. А до этого еще два. Только сегодня встал. Первый день за неделю, когда он не в больнице, не в подвале и не при смерти. Он поехал смотреть дом с Вероникой. Может быть, впервые за всё время, что я его знаю, он занят чем-то нормальным и человеческим. Не спасением мира, не противостоянием с менталистами. Просто дом. Понимаешь?

Ордынская молчала, слушая.

— Ему нужен хоть один день покоя, — продолжил Семён, и в его голосе зазвучало упрямство, которого он раньше за собой не замечал. — Хоть один. Мы — его команда. Мы должны уметь справляться без него. Иначе зачем мы вообще здесь?

— Семён…

— Сами справимся, — он кивнул, то ли ей, то ли себе. — Примем пациента, соберём анамнез, проведём первичное обследование. Когда будет полная картина — тогда и вызовем Илью. Не раньше.

Ордынская смотрела на него долгим, задумчивым взглядом.

— А если не справимся? — спросила она тихо. — Если случай окажется слишком сложным? Если барон устроит скандал?

— Тогда и будем думать, — Семён развёл руками. — Но сначала надо хотя бы понять, что с пациентом. Может, там ничего страшного. Знаешь, эти аристократы… Они привыкли из всего делать катастрофу. Кашлянул лишний раз и уже вызывают консилиум. Колено заныло — собирают врачебную коллегию. У них порог паники на уровне плинтуса. Приедет какой-нибудь капризный дедушка с подагрой, мы ему диету напишем и домой отправим. Подумаешь, «вопрос жизни и смерти». Для барона всё вопрос жизни и смерти, если речь идёт о его деловых партнёрах.

Он сам понимал, что бравирует. Его слова звучат увереннее, чем он себя чувствует. Что двадцать минут — это очень мало, а пациент, которого привозят лично по распоряжению барона фон Штальберга, вряд ли страдает банальной подагрой.

Но отступать было поздно.

Ордынская вздохнула, разжала руки и встала с дивана. Маленькая, бледная, тонкая и в то же время какая-то другая. Неделю назад она бы промолчала, кивнула, ушла в тень. Сейчас она стояла и смотрела ему прямо в глаза.

— Ладно, — сказала она. — Твоё решение. Но если что-то пойдёт не так — я звоню Илье сама.

— Договорились, — Семён протянул ей руку. Она пожала её — ладонь маленькая, прохладная, но хватка неожиданно твёрдая. — А сейчас пойдём готовить смотровую. Чем бы там ни болел этот таинственный пациент — встретим его по всем правилам.

Они вышли из ординаторской и двинулись по коридору.

Я подошёл к Веронике и обнял её за талию. Она чуть подалась навстречу, привычным движением прижавшись спиной к моей груди.

— Ты, конечно, лихо торгуешься, — сказал я ей в макушку. Волосы пахли шампунем и чем-то цветочным — она всегда пахла так, даже после суточных дежурств, что казалось мне маленьким медицинским чудом. — Бедный мужик убежал, как из горящего дома. Но… тебе точно нравится этот дом? Ты так его критиковала, что я на секунду подумал — ты его ненавидишь.

Вероника повернулась в моих руках, запрокинула голову и посмотрела на меня снизу вверх. Улыбка. Та самая, с морщинками в уголках глаз.

— А что? Тебе не нравится?

— Мне нравится, — я обвёл взглядом гостиную. Высокие потолки, широкие подоконники, арочный проём в кухню. Старые обои, конечно, и паркет страшноватый, и люстра из тех, которые выпускались ещё при предыдущем императоре. Но кости у дома были хорошие. Как у пациента с крепкой конституцией — даже если запустил себя, шансы на восстановление отличные. — Мне кажется, что не нравится тебе. Слишком старый, слишком проблемный…

— Да ты что! — Вероника махнула рукой с такой энергией, что чуть не задела меня по носу. — С этим всем можно жить! Плесень в углу — обработать антигрибковым, закрыть гипсокартоном, забыть. Полы — ну да, скрипят, но лаги-то целые, я проверила, пока ты наверху стены щупал. Скрип — это просто рассохшийся крепёж. Подтянуть, подбить, местами заменить доску и будет тишина. Крышу залатать. Не перекрывать полностью, а именно залатать, там две-три протечки, локально. Проводку, ладно, проводку придётся менять, это серьёзно. Но всё остальное — копейки! Там подправим, тут подклеим, это ототрем. Зато мы сторговали двести тысяч! Двести тысяч, Илья! Это же целое состояние! На эти деньги можно и ремонт сделать, и мебель купить, и ещё на шторы останется.

Я смотрел на неё и чувствовал, как что-то тёплое, густое, почти осязаемое разливается в груди. Не страсть — для страсти время и место были не самые подходящие, хотя старый дом с его скрипучими полами и запылёнными окнами располагал к романтике.

Нет, это было другое.

Благодарность и восхищение. Какое-то глубинное, утробное чувство правильности — вот этот человек рядом со мной, и это правильно, и это навсегда.

— Какая ты у меня крутая, — сказал я. — И замечательная.

— Ну ещё бы, — она уткнулась мне в плечо, и голос стал глуше, мягче. — У самого лучшего мужчины может быть только самая лучшая женщина. Это закон природы. Как гравитация. Не обсуждается.

Я наклонился и поцеловал её.

Нежно. Долго. Не торопясь, потому что торопиться было некуда.

Мы стояли посреди нашего будущего дома, в гостиной с паркетом, в который были вбиты десятилетия чужих шагов, под потолком, по которому бегала паутина трещинок.

И весь мир за окном, с его менталистами и архивариусами, с больницами и диагнозами, с золотыми следами в межмирье, со всей этой бесконечной каруселью спасений и потерь, — весь этот мир мог подождать. Хотя бы минуту. Хотя бы одну.

Дверь скрипнула.

Мы отпрянули друг от друга.

Машинально, как подростки, которых застали за поцелуем. Глупо. Мы взрослые люди имеем полное право целоваться где угодно и когда угодно. Но рефлекс оказался сильнее здравого смысла.

В дверном проёме стоял риелтор. Вид у него был совершенно иной — вместо затравленного выражения побеждённого на его круглом лице сияла улыбка. Широкая, профессиональная, из тех, которыми торговые люди встречают момент закрытия сделки. Лысина блестела, как свежевымытый бильярдный шар.

— Хозяева готовы скинуть двести тысяч! — объявил он торжественно, и в голосе его звенела та особая радость человека, который, несмотря на все потрясения, всё-таки заработает свою комиссию. — Но при условии — если сегодня вносите аванс. Прямо сейчас. Двадцать процентов от суммы, остальное в течение недели через банк.

Вероника посмотрела на меня вопросительно. Последнее слово за мной. Или, точнее, она давала мне возможность его произнести, хотя оба знали, каким оно будет.

— Если ты согласна, — сказал я, — то берём.