Чтение онлайн

Пауза в полсекунды. Не больше.

— Ура! — выдохнула Вероника и подпрыгнула.

Подпрыгнула. Вероника Орлова, фельдшер скорой помощи, серьёзная, собранная, деловая женщина, которая пятнадцать минут назад разобрала по косточкам профессионального торговца недвижимостью, — подпрыгнула, как девчонка, которой подарили щенка.

Риелтор просиял ещё ярче и полез в портфель за документами. Вероника повисла у меня на шее, и я почувствовал, как она смеётся — беззвучно, всем телом, так, что плечи трясутся. Или плачет. С ней иногда не разберёшь.

— Наш дом, — прошептала она мне в ухо. — Наш, Илья.

Наш.

Странное слово.

— Наш, — уже вслух подтвердил я.

Дверь ординаторской распахнулась. Все трое стояли на пороге.

— Какого дьявола! — Тарасов плюхнулся на стул с такой силой, что тот проехал на полметра. — Час назад отправили в больницу, теперь обратно тащат! Я только с пацанами разговор затянул! Чай заварил! И тут — дзынь-дзынь, Величко звонит, «срочно в Центр»! Что за дело? Война? Эпидемия? Нашествие менталистов? Если опять менталисты — я увольняюсь. К чёрту. В военный госпиталь вернусь. Там хоть стреляют понятно, по расписанию.

— Никаких менталистов, — Семён стоял у доски, и на его лице было выражение, которое Тарасов про себя окрестил «лейтенантским»: решительность, замешанная на страхе, но старательно этот страх скрывающая. — Барон фон Штальберг привозит пациента. Особый случай, подробностей пока нет. Нужна полная диагностика.

— Что за пациент? — Зиновьева опустилась на своё место и достала планшет. Деловая, собранная — как только дело касалось медицины, все её столичные замашки отступали на второй план, уступая место профессионалу. — Имя, возраст, жалобы?

— Пока не знаю, — признал Семён. — Барон сказал — привезут через двадцать минут.

— Не знаешь, — повторила Зиновьева и подняла на него взгляд. — Семён, ты принял пациента, не зная ни имени, ни диагноза?

— Я принял ответственность, — поправил он. — Что было бы, если бы я отказал? Барон уехал бы, увёз пациента, и вместе с ним — наш шанс доказать, что Диагностический центр работает. Что мы способны на большее, чем бумажки перекладывать.

— Красиво, — хмыкнул Тарасов. — Пафосно. Но мне нравится.

— А Разумовский в курсе? — спросил Коровин, неспешно завинчивая крышку термоса. Голос спокойный, лицо невозмутимое — вопрос прозвучал буднично, как «не забыли ли выключить свет в процедурной», но Семён почувствовал его вес.

— Пока нет.

Секунда тишины. Все уставились на Семена.

— Надо ему сообщить, — сказала Зиновьева, и в голосе мелькнуло что-то похожее на возмущение. — Семён, это его центр. Он должен знать.

— Не будем тревожить, — Семён поднял голову и обвёл взглядом каждого.

Тарасова, который скептически щурился. Зиновьеву, которая поджала губы. Коровина, чей взгляд, несмотря на внешнюю невозмутимость, излучал ощутимое сомнение. Ордынскую, которая молчала на диване, но смотрела на Семёна так, будто от его следующих слов зависело что-то большее, чем решение по пациенту.

— Илья неделю не выходил из больницы. Три дня из этой недели он провёл без сознания после ментальной контузии. Сегодня — первый день, когда он занимается чем-то нормальным.

Он помолчал, давая словам осесть.

— Мы — лекари, — продолжил он, и голос стал твёрже. — Мы его команда. Прошли отбор, и выдержали первую неделю — такую, что на войне позавидуют. Если мы не способны самостоятельно принять одного пациента и провести первичное обследование — тогда зачем мы здесь вообще?

Тарасов долго смотрел на него. Потом хмыкнул, расстегнул куртку, бросил её на спинку стула и засучил рукава.

— Ладно, командир, — сказал он. — Давай твоего пациента. Посмотрим, что за «особый случай».

Зиновьева вздохнула — коротко, как «запротоколировано, но не одобрено» — и раскрыла планшет с чистой формой первичного осмотра.

Коровин молча отвинтил крышку термоса, налил себе чаю и отхлебнул. Это означало согласие. У Захара Петровича вообще всё означало согласие, если он при этом пил чай. Отказ выражался отсутствием чаепития, что случалось, если верить ему же, примерно раз в десятилетие.

Ордынская кивнула. Тихо, одними глазами, но Семён заметил.

— Отлично, — сказал он. — Тарасов, готовь шоковую. Зиновьева, бланки, стандартный набор анализов. Коровин, связь с лабораторией, пусть будут наготове. Ордынская, со мной в приёмное.

Команда двинулась. Без лишних слов. Каждый знал, что делать — неделя хаоса научила их работать как единый механизм, где каждая шестерёнка крутится без подсказки, по одному только импульсу.

Семён шёл по коридору и думал о том, что Илья, наверное, чувствовал это каждый день. Эту тяжесть ответственности и тянущую уверенность, что от твоего решения зависит чужая жизнь. Тянущую — потому что она тянет вниз, к земле, к реальности, не давая воспарить в облака самомнения.

Страшно.

Но и хорошо тоже. Странным, непривычным образом — хорошо.

Но сигнал тревоги взвыл ровно в тот момент, когда Семён подумал, что двадцать минут — это, пожалуй, слишком мало для того, чтобы морально подготовиться к чему бы то ни было.

Резкий, пронзительный, он разнёсся по коридору Диагностического центра, отражаясь от свежих стен и заставляя вздрогнуть даже Тарасова, которого, казалось, не могло удивить ничто короче артиллерийского залпа.

— Экстренная госпитализация! — голос дежурной медсестры из динамика на стене. — Приёмное отделение! Каталка на подъезде!

Семён рванул первым. За ним — Ордынская, мелко перебирая ногами, но не отставая.

Двери приёмного распахнулись навстречу потоку холодного воздуха. Снаружи — мигалки, суета, голоса. Не «Скорая» — чёрный фургон с тонированными стёклами и эмблемой на борту, которую Семён не успел рассмотреть. Из фургона двое в форменных комбинезонах выкатывали каталку.

На каталке лежал мужчина.

Первое, что бросилось в глаза, — цвет кожи. Серый. Не бледный, не синюшный — именно серый, как старая газетная бумага. Лицо осунувшееся, заострившееся, с глубокими тенями в глазницах.