Чтение онлайн

Я посмотрел на третьего гостя с тем повышенным вниманием, которое автоматически включается, когда звучат слова «Канцелярия Его Величества».

Коростелёв кивнул. Коротко, по-военному, без лишней суеты. Мантия Гильдии сидела на нём, как парадный мундир — безупречно, но с некоторым налётом принуждения. Этот человек куда естественнее чувствовал бы себя в форменном кителе, чем в целительской мантии. Бывший военный, определённо. Причём из тех, что даже после отставки продолжают жить по уставу и спать на жёстком.

— Магистр Коростелёв координирует взаимодействие Гильдии с государственными структурами, — добавил Штальберг, и в его голосе мелькнула нотка, которую я классифицировал бы как «предупредительную». Мол, имей в виду, Разумовский, этот человек не просто так кресло протирает.

Я мысленно пометил: Канцелярия Его Величества. Куратор. Военная выправка. Это не обычная проверка. Обычные проверки не привозят с собой людей из императорской администрации.

— Очень приятно, — сказал я вслух, и это было наполовину правдой. Приятно ли мне видеть трёх магистров в кабинете, куда они заявились без приглашения? Не особенно. Но информация, которую они принесли с собой одним фактом своего присутствия, была ценнее любого удовольствия.

Кобрук рядом тоже заметно расслабилась. Видимо, ожидала худшего. Хотя что может быть хуже, чем куратор из Канцелярии? Ответ: куратор из Канцелярии с ордером.

— Ну что ж, — Журавлёв откинулся в кресле, сцепив пальцы на животе в замок, и посмотрел на меня так, как профессор смотрит на студента, который сдал экзамен, но пока не узнал оценку. — Перейдём к делу. Мы приехали проверить, как обстоят дела с Диагностическим центром. По нашим сведениям, он функционирует уже несколько дней, принимает пациентов, проводит процедуры, но при этом, — он сделал паузу, тяжёлую, как судейский молоток, — официального открытия не было. Ни одного документа о вводе в эксплуатацию в Гильдию не поступало. Непорядок, господа. Серьёзный непорядок.

Вот оно. Бюрократический крючок. Я знал, что рано или поздно он появится, потому что в этом мире, как и в любом другом, бумажка с печатью важнее человеческой жизни. Ты можешь спасти десять пациентов, но если у тебя нет правильной бумажки, десять спасённых жизней превращаются в десять нарушений протокола.

Штальберг развёл руками с выражением благородного раскаяния, которое, впрочем, не затронуло даже поверхности его ледяного спокойствия.

— Вы совершенно правы, Аркадий Платонович. Каюсь. Мы немного… забежали вперёд. Но обстоятельства, знаете ли, не всегда позволяют следовать протоколу. Центр создавался в экстренном режиме, по прямой необходимости, и формальности несколько… отстали от реальности.

«Несколько отстали от реальности» — это был, пожалуй, самый элегантный способ сказать «мы плевали на ваши бумажки, потому что люди умирали». У Штальберга определённо был талант к дипломатической формулировке. Мне бы такой. У меня обычно получается что-то вроде «плевать на протокол, дайте мне скальпель», что, как показывает практика, не очень хорошо работает на совещаниях.

Демидов наклонился вперёд. Его глаза блеснули.

— И, конечно, нас беспокоит состояние нашего коллеги, магистра Величко, — произнёс он голосом, в котором забота была настолько искусно смешана с расчётом, что отделить одно от другого не смог бы и Сонар. — Леопольд Константинович был доставлен сюда в критическом состоянии. Буквально на грани жизни и смерти. Мы, разумеется, крайне обеспокоены. Магистр Величко — один из виднейших целителей Владимирской губернии, его потеря стала бы невосполнимой утратой для всего медицинского сообщества. Заодно проведали и его. Илья, вы были как всегда на высоте!

Ну вот, теперь картина становилась яснее. Величко. Конечно. Магистр, привезённый в мой Центр полумёртвым, спасённый моей командой в экстренном режиме, на оборудовании, которое формально ещё не имело права работать. Идеальная ситуация: с одной стороны — повод для претензий, с другой — повод для восхваления. Всё зависит от того, какую карту они решили разыграть.

И судя по улыбке Штальберга, карта была хорошей.

— Илья Григорьевич совершил настоящее чудо, — барон произнёс это с такой искренней гордостью, что на мгновение мне стало неловко. Штальберг умел многое, но подделывать гордость не умел: если он гордился, то гордился по-настоящему, всеми фибрами своей аристократической души. — Диагноз был поставлен в считаные минуты. Системный амилоидоз — редчайшая патология, которую большинство целителей даже в теории не распознают. А Разумовский не просто распознал — он начал лечение немедленно. Его команда провела экстренный плазмаферез, стабилизировала пациента и, по сути, вытащила его с того света. Магистр Величко жив и стабилен. Благодаря Центру. И лично Илье Григорьевичу.

Штальберг говорил, и с каждым его словом выражение лица Журавлёва менялось так же незаметно и неуклонно, как восход солнца. Сначала — каменная невозмутимость. Потом — лёгкий подъём бровей, едва уловимый, как дуновение ветра. Затем — микроскопическое движение уголков губ, которое у менее сдержанного человека уже можно было бы назвать улыбкой.

Магистры переглянулись. Коростелёв коротко кивнул, как будто мысленно поставил галочку в невидимом списке. Демидов откинулся в кресле, и его лисья улыбка стала чуть шире, чуть мягче — словно хищник, который решил, что добыча сегодня ему не нужна. Можно просто понаблюдать.

— Похвально, — произнёс Журавлёв, и это слово, выцеженное сквозь зубы с аптекарской точностью, стоило больше иной награды. — Весьма похвально. Спасение жизни магистра — это, безусловно, серьёзное достижение.

Я принял комплимент молчаливым кивком. Не потому что мне нечего было сказать, а потому что в данный момент молчание было стратегически правильнее слов. Эти трое приехали не хвалить меня — они приехали оценивать. И результат оценки зависел не от того, что я скажу, а от того, что я не скажу.

Потому что я уже понял, зачем они здесь на самом деле. Владимир хотел примазаться к успеху Центра. Диагностический центр в провинциальном Муроме, созданный мастером-целителем, который ещё недавно был адептом, который спасает жизни магистров, — это не просто медицинское учреждение. Это политический прорыв. Реклама, которую невозможно купить. «Под нашим чутким руководством» — вот что они хотят написать в отчёте для Канцелярии. И для этого им нужно, чтобы Центр работал, гремел и прославлял Владимирскую Гильдию.

Что, в свою очередь, означало: прикроют. Подпишут. Одобрят. Всё, что нужно, лишь бы успех числился за ними.

Политика. Вечная, как кариес, и настолько же приятная. Но если она работает в мою пользу, я готов улыбаться и кивать. Сегодня можно.

— Мы рассмотрим вопрос об ускоренной процедуре официального утверждения, — сказал Журавлёв тоном, от которого у бюрократов по всей губернии наверняка рефлекторно потянулись руки к печатям. — Разумеется, после полной проверки документации. Но предварительно я не вижу серьёзных препятствий.

Коростелёв снова кивнул. Молча. Этот человек, похоже, экономил слова, как полевой хирург экономит бинты.

Кобрук рядом со мной тихо выдохнула — чуть слышно, на грани восприятия, но я уловил, потому что ждал именно этого. Выдох облегчения. Главврач только что поняла, что никого не будут увольнять, закрывать и сажать. По крайней мере, не сегодня.

Прощание было долгим и церемониальным, как всё, что связано с аристократами и магистрами.

Рукопожатия, заверения во взаимном уважении, обещания «быть на связи» — вся эта ритуальная хореография, без которой, видимо, ни одна официальная встреча в Империи не считается завершённой.