Чтение онлайн

Вероника, как будто почувствовав что-то, сильнее сжала мою руку.

Реанимация ночью живёт по другим законам. Днём здесь суета, голоса, топот ног, хлопанье дверей. Ночью всё замирает, и остаётся только ритм. Писк мониторов.

Шипение аппарата ИВЛ. Тихое гудение центрифуги плазмафереза, которая вращалась в углу, перемалывая отравленную кровь и выплёвывая обратно чистую. Капельница отсчитывала капли с точностью швейцарских часов. Реанимация дышала, и в этом дыхании была своя странная гармония, понятная только тем, кто провёл здесь достаточно ночей.

Семён сидел на пластиковом стуле у кровати и смотрел на дядю.

Зиновьева отошла проверить показания аппарата. Коровин заваривал чай в сестринской, чтобы продержаться до утра. Медсестра записывала параметры в карту наблюдения, склонившись над столом у двери. Никто не мешал. Никто не гнал. Зиновьева посмотрела на него, когда он вошёл, и ничего не сказала, только кивнула на стул у кровати. Молчаливое разрешение.

Леопольд Величко лежал неподвижно. Интубационная трубка, подключённая к аппарату ИВЛ. Подключичный катетер, по которому текли вазопрессоры. Катетер в бедренной вене, замотанный лигатурой и заклеенный пластырем, от которого тянулась магистраль к гудящей центрифуге.

Мочевой катетер. Датчик пульсоксиметра на пальце. Электроды ЭКГ на груди. Человек, превращённый в узел проводов и трубок, из которого торчало только лицо. Серое, осунувшееся, неузнаваемое.

Нет. Узнаваемое. В том-то и дело.

Под серостью и трубками, под тенями и отёками Семён видел знакомые черты. Нос с горбинкой, фамильный, величковский, доставшийся Семёну в смягчённом варианте, а дяде во всей римской суровости. Подбородок, тяжёлый и упрямый, который сейчас обвис, расслабленный медикаментозным сном, но который в бодрствующем состоянии выдвигался вперёд с решительностью тарана.

Семён протянул руку и осторожно коснулся ладони дяди, лежавшей поверх одеяла. Осторожно, едва прикасаясь подушечками пальцев, потому что помнил: каждое прикосновение оставляет синяк.

Кожа под пальцами оказалась прохладной и сухой, как старый пергамент. Когда-то эта рука пожимала его, маленького, так крепко, что хрустели косточки. «Здравствуй, Сёма. Дай пятерню. О! Хорошая хватка! Из тебя выйдет лекарь. У лекаря должны быть сильные руки. Слабые руки не удержат скальпель».

— Ты всегда был сильным, — прошептал Семён.

Аппарат ИВЛ шипнул в ответ, вдувая порцию воздуха в неподвижную грудную клетку. Механический вдох. Механический выдох. Даже дышать за дядю теперь приходилось машине.

— Магистр. Скала. Я боялся тебя в детстве. Когда ты приезжал, я прятался за мамину юбку и выглядывал оттуда одним глазом. Ты был такой… огромный. Весь дом заполнялся тобой, голосом, запахом одеколона, энергией. Мама говорила: «Лёпа приехал». Папа выставлял водку. Ты никогда не пил больше одной рюмки, но папа всё равно выставлял бутылку целиком, потому что с тобой хотелось сидеть долго.

Монитор пискнул. Экстрасистола на кардиограмме, одиночная, безобидная. Сердце икнуло и пошло дальше.

— А теперь ты такой хрупкий, — Семён сглотнул. В горле стоял ком, плотный и шершавый, как кусок наждачной бумаги. — Хрупкий, как те стеклянные фигурки, которые ты привозил маме из поездок. Помнишь? Лошадка, собачка, кот. Она ставила их на полку в гостиной и не разрешала мне трогать. «Семён, не лезь, разобьёшь!» А я всё равно лез. И разбил собачку. Ревел потом два часа.

Он осторожно обхватил дядину ладонь обеими руками. Так, чтобы не сжимать, а только удерживать. Как ту стеклянную собачку, которую нужно было держать бережно, двумя пальцами, чтобы не раздавить.

— Ты позвонил тогда вечером. Мама рассказала, что я плачу из-за собачки. И ты сказал мне в трубку: «Сёма, не реви. Я привезу новую. Лучше прежней. С хвостом подлиннее». И привёз. Через месяц, на Новый год. Не собачку. Целого стеклянного дракона. Огромного, с крыльями, с открытой пастью. Мама ахнула, папа расхохотался, а я… я таскал этого дракона с собой по всему дому, пока не уснул с ним прямо на полу в гостиной.

Дракон до сих пор стоял на полке в комнате Семёна, в общежитии при больнице. Единственная вещь из прошлой жизни, которую он забрал с собой после похорон.

— Я не могу тебя потерять, — прошептал он, и голос наконец дал трещину, сломался на середине фразы и рассыпался на хрипы. — Ты единственный, кто у меня остался. Слышишь? Единственный. Родителей нет. Бабушки нет. Деда нет. Только ты. Если ты уйдёшь, я останусь совсем один. Совсем. И мне не к кому будет приехать на Новый год. И некому будет звонить, когда трудно. И некому будет сказать: «Дядя, я стал лекарем. Настоящим. Как ты хотел».

Он замолчал. Слёзы, которые он сдерживал весь вечер, наконец потекли. Тихо, без всхлипов, просто катились по щекам и капали на одеяло. Он не вытирал их. Не стыдился. В реанимации ночью некому стыдиться.

Леопольд Величко лежал неподвижно, и аппарат дышал за него, а сердце на мониторе рисовало ровные зелёные пики.

Горячая вода текла по плечам, по спине, по рукам, и я стоял под ней так долго, что кожа покраснела и начала покалывать. Не двигался, не мылся, просто стоял, подставив лицо струям, и позволял воде делать свою работу.

Смывать. Кровь, пот, запах антисептика, запах латекса, запах чужого страха и своего собственного адреналина. Всё это стекало по ногам, закручивалось у слива и уходило в трубу. Физически.

Ментально ничего никуда не уходило.

Я упёрся лбом в мокрый кафель. Прохладный, гладкий, равнодушный. Вода шумела, и в этом белом шуме можно было спрятаться, как в коконе.

Где ты, мохнатый?

Мысль пришла сама, без приглашения, как приходят мысли о людях, которых больше нет рядом. Золотой след в подвале. Межпространственная складка. «Астральный карман». Серебряный сказал, что есть зацепка. Сказал «жди» и пропал, как умеют пропадать менталисты, растворившись в каких-то своих многослойных делах.

А я стоял под душем и разговаривал с тем, кого здесь не было.

Жив ты или нет? Если жив, то где? В каком-нибудь межмирье, в астральном кармане, в щели между слоями реальности? Тебе там холодно? Страшно? Одиноко? Ты помнишь, кто ты? Помнишь ли меня?

Я выключил воду. Постоял, глядя, как последние капли стекают в слив. Потом вытерся, замотал полотенце вокруг бёдер и вышел из ванной.

Кухня.

Свет приглушённый, только лампа над столом, маленькая, с тёплым абажуром, которую Вероника привезла из своей квартиры, когда мы начали обживать это временное жильё.