Чтение онлайн

Р: В показаниях бывшего узника Валентина также содержится много противоречий. Он утверждает, что подал уголовную жалобу на коменданта рабочего лагеря Нойтомишель по фамилии Штюльпнагель, вследствие которой Штульпнагеля приговорили к 18 месяцам тюремного заключения за хищение продуктов. Штюльпнагель отбыл свой срок в концлагере Штутхоф[1298].

С: То есть, расхитители продуктов из числа эсэсовцев карались, а убийцы — нет?

Р: Именно в это они хотят заставить нас поверить. Валентин утверждает также, что в результате его постоянных жалоб его в конце концов отправили в Освенцим, где он подхватил пневмонию.

С: То есть он хотел, чтобы его отправили в Освенцим?

Р: Да.

С: Выходит, репутация Освенцима была не такой уж и плохой.

Р: По крайней мере не тогда и не для него. В отличие от остальных тяжелобольных пациентов, которых якобы отправили в газовую камеру, Валентин прошёл курс лечения в Освенцимском госпитале, так как он был врачом-хирургом. Он сообщает, что после этого он стал работать главным врачом в 9-м корпусе госпиталя для заключённых под руководством доктора Ганса Мюнха и что в этом госпитале лежало одновременно до одной тысячи заключённых, большая часть которых болела тифом и дизентерией. Это, разумеется, не согласовывается с заявлением Валентина о том, что тяжелобольных заключённых подвергали селекции и отправляли в газовую камеру. Больше о газовых камерах и селекциях Валентин ничего не говорит, поэтому можно предположить, что о газациях он додумался уже после войны.

О жестоком поведении Богера Валентин знает только по слухам. Сам же он говорит о Богере следующее: «Богер обращался ко мне на вы — первый из всех в Освенциме».

О своей врачебной деятельности у него также остались хорошие воспоминания, а о своём начальнике-эсэсовце он не мог сказать ничего плохого.

Всё, что Валентин знает о массовом уничтожении, основано на слухах, как он сам в этом признаётся: «Всё, что сообщалось о газациях и сожжении несчастных, основано, по большей части, на слухах»[1299].

Р: Показания Вальтера Мосбаха также весьма противоречивы; он сам признал этот факт и дал ему следующее объяснение: «Я хотел бы разделить доктора Фишера [эсэсовца] на двух разных людей: как доктор он вёл себя хорошо, он даже принимал сторону узников; зато как эсэсовец он, к примеру, отправлял узников, которых за пятнадцать минут до этого он лечил и защищал перед врачами-узниками, в газовую камеру во время селекций»[1300].

С: Отсюда выходит, что врачи-эсэсовцы обращались с заключёнными лучше, чем врачи, отобранные из числа самих заключённых.

Р: Да. В показаниях Мосбаха кроется самый настоящий парадокс: добрый эсэсовский доктор Фишер[1301], отправляющий своих горячо любимых пациентов в газовую камеру с тёплой улыбкой на лице. Весь парадокс, однако, пропадёт, если мы просто вырежем из показаний Мосбаха слова «в газовую камеру», то есть если мы предположим, что Фишер был уверен, что селекция заключённых проводилась им не для отправки последних в газовую камеру, а в других, вполне безобидных, целях, — например, для отправки их в госпиталь или на определённые работы.

Р: В показаниях ещё одного бывшего заключённого, Макса Вильнера, также содержится схожее внутреннее противоречие. Сначала он рассказывает о том, как его отобрали из числа других заключённых с подозрением на тиф и отправили в госпиталь Биркенау, где он в итоге выздоровел, и это при том, что он был нетрудоспособным евреем. Однако на следующей странице он заявляет, что в Биркенау заключённых делили на категории в соответствии с их болезнью, но на сей раз это делалось для их отправки в газовую камеру. Правда, о самих газациях ему нечего было сказать: «Даже при всём старании я не могу припомнить какие-либо конкретные случаи. Я попытаюсь в ближайшем будущем встретиться с бывшими узниками Освенцима, проживающими здесь, чтобы всё обсудить вместе с ними и узнать подробности об открытиях Центрального отдела земельных управлений юстиции в Людвигсбурге — прокурора Шулера [правильно: Шуле]»[1302].

Это говорит о том, что свидетели начали регулярно согласовывать между собой свои показания ещё задолго до начала Франкфуртского процесса, в чём им активно помогали прокуроры. Что ж, Вильнер хотя бы не постеснялся это признать.

Р: Вильгельм Дибовский пробыл в Биркенау с зимы 1941-1942 годов до февраля 1943 года, куда он попал за членство в немецкой компартии. Он сообщает о массовых газациях^ 303], однако его показания переполнены выражениями наподобие следующих: «среди заключённых царила грусть», «позже один из них сказал», «лично я не знаю», «я слышал, что...», «сам я никогда не видел», «он будто бы похвалялся», «польским заключённым ... стало известно», «эти двое ... сказали мне», «я ничего не могу сказать о селекциях», «я знаю только по слухам», «я их не знаю», «я знаю имя Менгеле из одной книги», «я не знаю», «это мне ни о чём не говорит», «в лагере знали, что...», «более подробно об этом я вам не смогу рассказать», «об этом я также ничего не смогу рассказать».

С: Как таких «свидетелей» вообще можно принимать всерьёз?..

Р: Но одно Дибовский знает точно: «Я ничего не могу сказать о крупных газациях в Биркенау, поскольку, как мне кажется, они стали проводиться только тогда, когда меня в Освенциме уже не было».

С: Но ведь считается, что массовые убийства стали проводиться в Биркенау в начале весны 1942-го в бункерах и что тысячи евреев были тогда сожжены в огромных ямах на гигантских кострах, извергавших клубы дыма и языки пламени!

Р: Добавьте сюда и то, что Дибовский лично принимал участие в строительстве лагеря Биркенау, так что он был прекрасно осведомлен о происходившем там. О многом он, однако, знал только по слухам. Впрочем, в одном он был полностью уверен: во время его нахождения в Биркенау никаких крупных газаций там не проводилось.

С: Ура!

Р: Из показаний Дибовского видно также, какими «зверями» были эсэсовцы из Освенцима: «Я знал ... [эсэсовца] Бишоффа из Строительного управления. [...] После 1945 года Бишофф жил в Эссене, и однажды, находясь в Эссене, я его посетил. Я посетил его в 1950 году; тогда он жил в Эссене на Клаппштрассе 78. Впоследствии он переехал в Эссен-Штееле. [...] У меня есть сосед, который был одним из охранников в Освенциме. [...] Я не могу сказать о нём ничего плохого — только хорошее».

Карл Бишофф был главой Центрального строительного управления СС из Освенцима, под чьим руководством будто бы были воздвигнуты гигантские сооружения для массового уничтожения. А поскольку Дибовский участвовал в строительстве лагеря, Бишофф был его начальником.

С: С кем он остался в добрых отношениях после войны, так же как и с одним из бывших

охранников.

Р: Да, откуда следует, что все эсэсовцы были жуткими злодеями...

Р: Рёриг попал в тюрьму в 1936 году за коммунистическую деятельность и государственную измену. В начале 1942 года он был переведён в Биркенау. Рёриг рассказывает о том, как один охранник, застреливший безо всяких причин одного заключённого, был арестован эсэсовцами и уведён[1304].

С: Выходит, самовольные расстрелы всё-таки считались преступлением?

Р: Именно так. Существовал даже специальный эсэсовский приказ, согласно которому жестокое обращение с заключёнными должно было сурово караться[1305]. То, настолько строго соблюдался этот приказ и действительно ли эсэсовцы, нарушившие его, подвергались суровому наказанию, — другой разговор.