Лемминг Белого Склона
Шрифт:
5
Вот Хёгни сравнялось четырнадцать зим. Осень кончилась. А за несколько дней до Йолля его отец, Альвар Свалльвиндсон, увидел сон, от которого проснулся в поту. И до рассвета не ложился. Финда выспрашивала: что, мол, привиделось тебе, милый, и тот сказал одно лишь слово:
– Вороны.
Финда помрачнела, но больше не приставала к любовнику.
Альвар же наутро велел позвать сына и спросил его:
– Скажи мне, Хёгни, у каких богов просил бы ты помощи? К кому из асов, из ванов или, быть может, из тунов, наших великих предков, обратился бы ты в случае нужды?
Хёгни не сразу нашёлся: сама мысль просить была ему отвратительна. Пусть и богов.
– Кажется, Нюрад и Кэльдана помогают морякам?
– неуверенно сказал юноша.
– Ещё Фрейр, великан Эгир и его супруга Ран, а также разные духи...
– Собирайся, морячок, - вздохнул на это Альвар, - после завтрака едем в Гримхёрг.
– Зачем бы?
– Пошевели мозгами, и это не будет для тебя большой загадкой.
Хёгни знал, конечно, что Гримхёрг - это святилище Грима, Эрлинга-Всеотца. Знал и то, что отец обещал тамошнему годи посвятить Гриму своему сыну, но эта мысль никогда его особо не волновала: ведь годи Эрлинга сам отказался от этого требования. Да и теперь не шибко встревожился. Подумаешь, проедемся на праздник в гости к старому колдуну!
Вран не выдаст, а варг не съест.
В Гримхёрге ничего не изменилось: тот же частокол, увенчанный черепами животных и людей, тот же огонь на вышке, те же вороны, обсевшие кровли, те же резные столбы обоеруч от врат святилища, да беркут, зорко озиравший двор с конька риги. Не изменился и Тунд Отшельник: как и тогда, он сам вышел встретить путников в зимнюю ночь. Правда, теперь его сопровождал здоровенный чёрный волк из породы варгов.
– Отрадно, что ты прибыл в срок, сын конунга, - приветствовал годи гостей.
– Рад видеть и юного Лемминга с Белого Склона!
– Ты, что ли, Тунд Отшельник, что сломал жизнь моему отцу своим советом?
Не скрыла ночь, как побагровел Альвар и занёс руку - отвесить сыну подзатыльник, но годи его остановил, улыбаясь сквозь бороду:
– Я знал, что это будет занятно, но не думал, что настолько! Идём, стол накрыт, еда стынет...
...Альвар и Тунд пили, курили да вспоминали былые времена. Хёгни больше слушал и приглядывался к Отшельнику. Старик чем-то напоминал кормчего Вихмана: то ли густой белоснежной бородой, то ли длинным носом-сосулькой, то ли манерой держаться и говорить. А скорее - взглядом: холодным, усталым, но всё ещё проницательным, с потаённым блеском в серой глубине глаз. Но если во взоре Хеннинга Вихмана плескалось вечное море, то в глазах Тунда Отшельника мерно билось сердце гор.
Хёгни подумал: чему бы поучиться у старого годи?
– Ты, Альвар, назавтра езжай домой и мирно встречай Йолль, - сказал под конец ужина Тунд, - а ты, юноша, оставайся на пару дней, коли пожелаешь. Я не настаиваю.
– Поживу пару дней на твоём дворе, - кивнул Хёгни, - кажется, тут занятно.
– Быть посему, - усмехнулся Тунд.
А больше в тот вечер ничего не случилось.
На следующий день Альвар уехал с тяжёлым сердцем, а хозяин после обеда затеял разговор с юным гостем:
– Ты, юноша, когда-нибудь задумывался о том, кто ты вообще такой?
– Задумывался, - честно сказал Хёгни.
– Ну и?
Хёгни не спешил с ответом. Правильного не знал, неправильного - боялся.
– Попробуем разобраться, - усмехнулся Тунд.
– Прежде всего следует осознать: ты - итог одной весьма скверной истории. Причём скверной для всех. И - пока - не более того. Без обид.
Если бы Хёгни услышал такие слова от кого-нибудь другого, то ответ бы тому, другому, не понравился. Но старик явно хотел разобраться в клубке пряжи норн, а не ломать копья. Того же хотел и сам Хёгни. Поэтому он лишь молча кивнул.
– Тебе, верно, рассказывали эту сагу, и не раз, - вёл дальше Тунд.
– Также ты знаешь, наверное, что я должен посвятить тебя Эрлингу. Что ты об этом думаешь?
– Я в твоём доме, в твоей власти, - пожал плечами Хёгни.
– Пожелаешь принести меня в жертву - что же, прокачусь на коне Повелителя Павших. Но ты, кажется, освободил моего отца от клятвы? Или то была такая шутка?
– Хочешь ещё пожить?
– прищурился Тунд.
– Думаешь, умереть - большое и трудное дело?
Хёгни задумался. Конечно, кто ж в четырнадцать годков не хочет пожить ещё?! Ведь столько всего можно и нужно сделать, испытать судьбу, в конце концов! А с другой стороны, Хёгни вовсе не полагал смерть большим и трудным делом. У него перед глазами возникали порой образы морского боя: вот Сигмар Пустая Чарка отсекает у викинга лысую голову и та катится за борт, а из шеи хлещет брага жизни; вот Хеннинг Вихман перехватывает клешнёй вражье копьё и тянет противника на себя, вонзает ему нож-"лепесток" прямо в сердце... Ничего трудного, лёг да помер, а труп потом чайки с рыбами сожрали.
Подумаешь.
– Я муж маломудрый, - признался сын Альвара, - потому скажу чужими словами:
Лучше живым быть,
нежели мёртвым,
всяко живой наживётся;
видел я: пламя
вздымалось богатому,
но был он на смерть обречён.
Ездить верхом
может хромой,
стадо пасти - однорукий,
слепой пригодится,
пока не сожгут,
лишь труп бесполезен.
– Но ещё сказано, - добавил Хёгни:
Глупый надеется
смерти не встретить,
коль битв избегает,
но старость настанет -
никто от неё
не сыщет защиты.
Гибнут стада,
родня умирает,
и смертен ты сам,
но смерти не ведает
громкая слава
деяний достойных.
– Хм, - улыбнулся Тунд почти тепло, - на свой век ты, кажется, неглуп. Играешь в тэфли?
Старик достал доску и начал расставлять фигурки:
– Вешать тебя во славу Эрлинга я не собираюсь. Во-первых, верховному асу славы и без того хватит, а во-вторых, это утомительно и скучно. А я ненавижу скуку. Ты, должно быть, тоже.
– Не знаю никого, кто любил бы скучать, - согласился Хёгни.
– Правда твоя, хотя есть и такие... но в Хель бы их. О чём я? Да, о жертвоприношении. Ты полагаешь, как и большинство добрых людей, что жертвоприношение, блот, офрет, это просто зарезать на алтаре козлёнка под весёлую музыку? Говна не стоит подобная жертва. Не зря же Высокий спрашивает: мол, сумеешь ли вырезать руны, сумеешь ли их окрасить, сумеешь ли принести жертву, сумеешь ли раздать дар богам? Сумеешь ли в конечном итоге воспользоваться рунами и чарами? Твой ход.