Чтение онлайн

Хёгни двинул пешку, открывая советника, и спросил:

– Так что же такое - настоящий блот?

– Вернёмся к истокам. Кто совершил первый блот?

– Самый первый?
– уточнил Хёгни.

– О, юноша, ты уже понял, к чему я клоню?
– засмеялся Тунд, выводя наперёд белого лучника.

– Эрлинг с братьями разделали Бримира, жившего в начале времён, - Хёгни не польстился на лучника, а вывел всадника на противоположном фланге.
– Древний йотун стал первой жертвой. Из его тела сотворили девять миров. Что же, выходит, офрет - это игра в сотворение мира?

– Предай забвению само слово "игра", - жёстко молвил Тунд, глядя юноше прямо в сердце, - ты уже не ребёнок, ты, кажется, ходил в викинг, так что оставь "игры" мамкиным сынкам. Мы ведь с тобой даже сейчас не играем. Уже давно - не играем. Ходи.

Хёгни невзначай коснулся рукой груди. Рёбра его заиндевели, кровь стала холодной, как море, как горные снега, сердце превратилось в кусок льда. Рука нащупала костяного лемминга на шее - оберег, с которым его похоронили при рождении. На высокой скале. Над волнами. В час бури. Хёгни знал, не разумом, но самим духом, что лишь буря способна разбить лёд.

– Мы не играем, - повторил гость слова хозяина.
– Мне встать и уйти?

– Иди, - бросил Тунд безразлично, - или ходи. Выбор за тобой.

– Это весьма занятная не-игра, - Хёгни поставил чёрного лучника так, чтобы тот прикрывал всадника.
– Ладно, правильно ли я понял, что жертвоприношение - это всегда сотворение мира из жертвы?

– Хорошее жертвоприношение - всегда. Но что есть мир?

– Я не знаю.

Тут Хёгни лишился всадника: его место занял белый лучник Тунда. Парень молча снял его своим стрелком, но его убил белый советник.

Хёгни понял, что проиграл: белый советник на левом фланге уничтожил защиту и загнал в угол чёрного короля. Можно было бы погонять ещё фигурки для виду, но итог был очевиден.

– Видишь, что ты сделал?
– указал Тунд на поверженные войска Хёгни.
– Ты закрылся, а надо было поставить под бой ладью. Принести её в жертву. Ценная фигура, кто бы спорил, но ты загнал бы моего советника в ловушку и расправился бы с ним.

– Ещё я мог бы двинуть вперёд короля, - запоздало сообразил Хёгни.

Тунд приподнял брови:

– Хэ! Об этом я не подумал. Короля редко трогают без необходимости. Любопытно ты мыслишь, родич конунга! Впрочем... ты куришь?

– У меня есть трубка, - заметил Хёгни, - но это так, для виду.

– Вот и не начинай, - улыбнулся годи, - а я подымлю с твоего соизволения.

Чем и занялся с видимым удовольствием.

– Ты говоришь о том, - юноша захрустел большим жёлтым яблоком, - что человек растит свою судьбу в смертельных испытаниях, и то, что не убивает его, делает его сильнее? Прости меня, о мудрый хозяин, но я где-то уже слышал эти слова.

– Слова не новы, - охотно кивнул Отшельник, - но все по-прежнему их боятся.

– Здесь нечего бояться, - пожал плечами Хёгни.
– Хотел бы я вырастить свою судьбу! Говоришь-де, я не более чем итог паскудной истории? Хорошо. Как же мне, по-твоему, стать чем-то иным, не скверным выродком, не презренным умскиптингом, не ублюдком, рождённым до срока, брошенным родной матерью, а - сагой, песней, вышитым на ковре узором? Стать миром? Я готов отдать правый глаз, провисеть на древе, умереть и вернуться, и пойти дальше. И дальше. И - туда, за виднокрай, за пределы мира! Мне тесно в этих горах!

Тут Хёгни понял, что речь его не спокойный поток, что он кричит, а на глазах стынут слёзы, холодные и солёные, словно брызги Эливагара, из которых возникли жестокосердые тролли. Он не плакал, когда случалось упасть и расшибить колено, получить синяк в драке, услышать оскорбление, но тут, в пещере Отшельника, ничего не мог с собой поделать. Вскрылся лёд сердца, и бежала кровь, словно весенний ручей.

Ручей, что спешит навстречу Морю.

– Слышишь?
– прищурился Тунд.
– Это скрипят ветви Мирового Древа. Это кричат во тьме вороны. Это волки воют, чуя приближение бури. Эрлинг идёт. О, я знаю, ты слышишь!

Хёгни слышал. Неясный гул на самой грани слуха нарастал и распадался на отдельные звуки.

– Говорят, что умскиптинги глупы и слабы, - вёл речь старый годи, - но ты не глуп и не слаб. И ты уже не умскиптинг! Я не знаю, кто ты, но зерно умерло и проклюнулось. Здесь. Во тьме. Ты живой человек, и в тебе больше от родичей матери, чем от предков отца. Так выткали норны. А наше дело - распороть их пряжу и сшить заново. Не нужны ни гадальные прутья, ни руны, чтобы понять: не здесь твоя судьба, Хаген Альварсон...

– Ты можешь принести меня в жертву?
– спросил юноша, утирая лицо платком и ничего не стыдясь.
– Как положено? Можешь создать из меня что-то стоящее? Я готов.

– Милый мальчик, ты не знаешь, о чём просишь, - сказал Тунд и тут же осёкся, увидев, как дёрнулось лицо Хёгни.
– Впрочем... теперь это - наконец-то - мои заботы. В твоём сердце, в твоей судьбе столько всего смешано, что мне придётся расчленить твоё сознание, разрезать его на клочки, как боги разрезали Имира. В этом мире душа человека не может быть цельной, что бы там ни говорили южные мудрецы. Для дома и храма хорош один лик, но в походе от него мало толку, и наоборот: волку битвы нечего делать там, где мирно горит очаг. Именно потому у моего бога пять дюжин имён и обличий. Ведь он покровитель странников. Покровитель викингов. А ты, думается мне, станешь истинным викингом, Лемминг Белого Склона.

Годи помолчал, выколотил трубку и добавил едва слышно:

– Но в конце пути, подобно Гримниру пред взором обречённого Гейррёда конунга, ты соберёшь воедино все свои имена и обличья. В миг тягчайшей нужды, в миг палящей славы, когда тебя обступит огонь Рагнарёк, твоя душа снова станет цельной. Помнишь? "Одином днесь назовусь, Ужас иное мне имя, звался я Мрачным и Мёртвым, Мудрым и Странником, Славным и Сильным у асов: теперь имена эти стали все мною единым!".

Тогда-то ты и вырастишь свою судьбу.