Чтение онлайн

– Как вспомню, и сейчас не по себе, - вставила Муся и зябко передернула плечами.

– Учились они все в Москве. Борзов - в художественном, Валька Тетерев в университете, Игорь - в технологическом. А как война началась, в первые же дни в один студенческий батальон ушли. В Москве и формировались. Отправили на Украину, вот там где-то с Гущиным и встретились. Вроде он в Днепропетровске учился, откуда его и призвали... Сначала-то у них все хорошо шло.

Это всегда так - когда все хорошо, то и все хорошие.

А потом потрепали, от батальона одни рожки остались.

И остатки эти в окружение попали. Вальку ранило; с раненым далеко не уйдешь, другие-то вперед ушли, а наши:

поотстали. И здесь еще Гущин человек как человек был.

Вместе со всеми Вальку на носилках нес. Рассчитывали до ближайшего села дойти, у надежных людей оставить.

Можешь представить, как это раненого на носилках тащить - в лесу, по оврагам да хорониться еще надо. Тогда первый раз свою душонку Гущин и показал. Здоровый, как бугай, и заскулил. "Надоела вся эта хреновина, поднять руки, и конец. Не звери же они". Ребята как цыкнули - сразу вывернулся. "Что я - за себя боюсь? Вальку погубим. Ему доктор нужен. Лекарство нужно. Может, великого человека губим. Сами-то, говорит, все мы одного его не стоим". Видал как? А Вальке, правда, плохо было, Игорь рассказывал: очнулся он и говорит: "Оставьте меня, ребята. По теории вероятности, шансов у вас выбраться больше будет..." И тут, видишь, математику свою не забыл! Гущин опять сорвался. Отозвал ребят, глазами виляет. "Валька, говорит, умно сказал. Так всем хана будет". Ребята снова стыдить его. А с ними еще сержант пробивался. Так тот проще. Затвором щелкнул. "Я, говорит, тебя, падло, обучу сейчас, как людей бросать!" Лучше, наверно, если б он тогда его и шлепнул!..

Вовка досадливо взмахнул рукой, заходил по комнате.

– Добрались ночью до какой-то деревни, в лесу рассвета ждут. Намаялись, конечно, свалились. Сначала сержант дежурил, потом Гущин его сменил. А до Борзова с Игорем и очередь не дошла. Валька Тетерев потом уже рассказал. Показалось ему, что Гущин в кусты нырнул.

Валька слабый был, окликнул тихонько - тот услышал, назад подался. Флягу подал - напиться, успокоил еще:

сип, дескать, утром врача найдем. На рассвете-то он лекарей и привел всех сонных, как цыплят, скрутили!..

Я попытался высказать сомнение - настолько все это звучало противоестественно. Серегин сердито перебил:

– И это еще цветики!.. Сделали его в лагере полицаем. Под Уманыо. Вот он тогда и усики отпустил: за украинца себя выдал - немцы-то сначала с националистами заигрывали. Хотя какие там к черту националисты - сброд всякий на такое дело и шел только!.. Ну, вот, Вальке совсем плохо стало: не лечат, от голода ослаб, а Гущин раздачей хлеба ведал. Ребята его стыдить: ты чего ж, сука, делаешь? Валька-то погибает, подкинь ему хлеба. Отказал. "Все равно, говорит, не жилец. А за "суку" еще пожалеете..." Потом Саши Борзова очередь пришла. Гущин, конечно, и сказал, что Сашка рисует.

Вызвали его к коменданту, - вернулся с бумагой, с карандашами, бледный и злой. "Я, говорит, им нарисую!.."

И нарисовал, конечно! На весь лист Гитлер ручки и пожки задрал, извивается, как уж, а в брюхо ему штык воткнут, кишки только во все стороны летят!.. Увели Сашку. Вечером Гущин пришел, Игорь к нему: "Где Борзов?"

Тот ухмыляется. "Дурак твой Борзов оказался. Может, говорит, ты умнее теперь станешь". Это Игорю-то. А тот ему ответил. "Точно, мол, - умнее буду. Выживу. На твою погибель выживу. Охота мне, говорит, дождаться, пока тебя в петле поганой удавят!" - "Спасибо, говорит, что предупредил. Обещаю тебе, что последнего свидетеля я не оставлю. До первого случая..." И сделал бы, конечно, так, если б Игорь не опередил его. Перегоняли их куда-то ночью, он с моста и прыгнул. Все равно терять нечего было.

– Ушел?!

– Ушел. С пулей в боку и ногу сломал. Ударился обо что-то, как прыгал. Всю ночь, пока силы были, на доске плыл. Это-то и спасло... В общем, выцарапался. До своих добрался - в госпиталь положили. А выписался - в армию не берут.

– Почему?

– Ну, почему? Без документов, без оружия. Один из всех уцелел. Разве бы ему тогда кто поверил? И пить-то, наверное, с этого начал. Можно понять, что у него тогда на душе творилось!.. Работал на восстановлении, потом Донбасс освобождать начали, в шахту послали. Сюда в отпуск приезжал. Поглядеть, нет ли здесь этого гада. Да разве он дурак, - в Кузнецке-то сидеть!..

– Слушай, Вовка! Как же он так мог?
– Рассудок все еще отказывался понять эту черную весть.
– А?

– Не знаю, ничего не знаю.
– Вовка тыкал в пепельницу очередную папиросу, закуривал новую.
– Всегда он такой сволочью был! Помнишь, как после волейбола газировку пить пошли?

– Нет, не помню. И что?

– А я помню! Не хватило что-то у нас денег. Говорим ему: Колька, добавь. "Ни копейки, мол, нет". И сразу ходу от нас. Ну нет и нет, черт с тобой - без сиропу выпили. А назад идем - стоит, эскимо жрет. Копеечная Душа, шкура!

– От эскпмо до предательства - огромная дистанция, Вовка.

– Из мелочей складывается целое.
– Вовка снова побледнел.
– Пока эту гниду не раздавят, мы спокойно жить права не имеем! И на том свете ребята не простят!

– Игорь сообщал о нем?

– Сразу же, конечно. Да без толку все.
– Не дойдя до угла комнаты, Серегин круто обернулся.
– Правильно!

Сейчас же идем. Надо рассказать, что ты его встретил.

Пошли.

Мороз в ночь окреп, и едва мы вышли, холод перехватил дыхание, выжал из глаз слезы.

Я до сих пор помню это ощущение - твердея, острые льдинки слез прижигают горячие веки...

– Подумать только - и такая гадина живет среди хороших людей! А они даже не подозревают.
– Юрий наклоняется, стискивая кулаки, качает головой.
– Почему-то погибают самые лучшие, самые честные. А всякие подонки выживают. Цепляются, изворачиваются, продают и остаются живыми. Дерьмо не тонет...

Заглядевшись в окно, он долго молчит, потом вскакивает.

– Кузнецк!

За окном бегут плоские корпуса обувной фабрики, громоздкие четырехугольники элеватора, бетонные опоры моста - привычное, незабытое, навсегда родное.

3

Стоило прежде, до войны, упомянуть в разговоре Кузнецк, и случайный собеседник тотчас же кивал:

– Знаю, знаю. Сапоги там на станции покупал. Хорошие сапоги!..

Это было обычной картиной: поджидая поезд и дружно косясь на дежурного милиционера, по перрону небольшого чистого вокзальчика прохаживаются дядьки с плетеными сумками и женщины с подозрительно могучими бюстами.

Подлетает поезд; из вагонов выпрыгивают пассажиры, и на восемь - десять минут добропорядочный вокзальный перрон превращается в шумную толкучку. Из кошелок, изпод вязаных кофт и жакетов мгновенно худеющих тетушек извлекаются хромовые, зеркально сияющие на солнце сапоги, коричневые тупоносые ботинки, легчайшие, на кожаной подошве, тапочки. Торг идет быстрый, напористый, дежурный милиционер бегает от одной группы к другой, стыдя и попугивая; потом раздается гудок, спорные сделки молниеносно завершаются и, зажимая под мышками глянцево сверкающие чуда, пассажиры хватаются за поручни.

Перрон пустеет. Последним, расправив смятые трешки и спрятав их за ворот рубахи, уходит благообразный, с седой бородкой, старик. Степенно покачивая пустой кошелкой, он на ходу подмигивает милиционеру.

– И чего ты сердце свое каждый раз травишь? Чай, не ворованное продаем - свое, кровное. Айда-ка по косушке пропустим, вот и дело будет...

Слава кузнецких кустарей-сапожников начала меркнуть с тех пор, как на окраине города поднялись корпуса обувной фабрики; сейчас разве что в двух-трех домах стариков-упрямцев приглушенно постукивают молотки и пахнет спиртовым духом светло-ореховых подметок. Некогда тихий и грязный городок сапожников и кузнецов стал значительным промышленным центром. Его многочисленные заводы и фабрики выпускают обувь и хром, машины для текстильной промышленности и баяны, ремонтируют моторы и варят мыло. Потеснив старые деревянные улочки, поднялись кварталы многоэтажных домов, былые ухабы и рытвины сравняли широкие полосы асфальта, по которым с утра до ночи бегут автобусы.