Чтение онлайн

– Да, Вовка, - вспомнил я.
– Знаешь, кого я нынче в поезде встретил? Гущина.

– Что?!

Серегин с треском поставил рюмку, расплескав вино по скатерти. Муся, укоризненно взглянув на мужа, посыпала пятно солью.

– Ну что, что? Гущина, говорю, встретил.

– Да по этому гаду давно петля плачет! Где ты его видел?

Я коротко объяснил, как встретил и потерял Гущина.

Вовка заходил по комнате.

– Ушел! Опять ушел!

– Да о чем ты?
– перебил я, ничего не понимая.
– Откуда он ушел? Почему он - гад?

– Гадина!
– жестко повторил Серегин. Розовощекое лицо его от ненависти побледнело.
– Сашу Борзова и Вальку Тетерева немцам продал!

– Вовка!
– Я но мог поверить ему.
– Что ты говоришь?..

Все это прозвучало как дикий бред, и тем ярче, как при мгновенной ослепительной вспышке, увидел я наших ребят. Саша Борзов каким-то очень чистым голосом спросил:

– Что задумались, хлопцы?..

Сначала я увидел его руки - мужественные и изящные, с длинными тонкими пальцами, руки музыканта и художника. За одни такие руки человека можно называть красавцем, а у Саши, под стать им, была и гибкая фигура, и нежное, как у девушки, лицо, с резко, по-мужски очерченными губами, широко раскрытые серые глаза, глядящие на мир удивленно и радостно. Руки его я никогда не видел без дела - они то постукивали мелком, покрывая черное поле доски ровными строчками алгебраических формул, то - чаще всего, и это было их любимым занятием, - легко несли черный карандаш по плотному ватману. На бумаге, из каких-то небрежных и смелых линий и штрихов, возникали наши потешные физиономии или огромная, как чернильная клякса, родинка на лысине преподавателя немецкого языка; сколько раз, взглянув на такой мгновенный набросок, невольно фыркали мы во время урока. Но это забава, дома Саша писал маслом; у него был зоркий глаз, твердая рука и доброе сердце - великолепные пейзажи и этюды, получавшие высокие оценки на московских выставках молодых художников, являли собой чудесный сплав всех этих качеств. Саше Борзову как художнику прочили блестящее будущее, в московскую школу живописи он был принят вне конкурса. Надо ли говорить, что наша школьная стенная газета, которая несколько лет подряд оформлялась Борзовым, считалась лучшей в городе.

В десятом классе Саша Борзов оставался, пожалуй, единственным, кто не переболел поветрием юношеской любви. И, возможно, поэтому-то девчата не только десятого "А", но и двух других параллельных классов особенно часто дарили Сашу своими признаниями. Как сейчас вижу: с пунцовыми щеками Борзов сидит за столом, хмурит брови и недовольно постукивает пальцами.

– Сашка, опять записку получил?
– подкатываемся мы, причем некоторыми из нас движет не только любопытство, но и жгучая ревность.

– Получил, - вздыхает Саша.

– От кого?

– Ну вот еще!
– говорит он и, словно спохватившись, торопливо рвет записку на мелкие клочки, в довершение прячет обрывки в карман...

Так же отчетливо, до мельчайших деталей, до каждой веснушки-звездочки на вздернутом носу я вижу Вальку Тетерева.

Невысокий, скорее даже маленький, узкоплечий, с огромной рыжей шевелюрой, конопатый, он надевает очки в черной роговой оправе и сразу становится похожим на профессора в карикатуре. И он бы обязательно стал настоящим профессором, имя которого - верю в это!
– с глубоким почтением произносилось бы в стенах любого университета.

Валька Тетерев был математической звездой нашей школы. У него была феноменальная память и острый ум, не терпящий безделья. Очень любил физику и химию, самостоятельно ставил мудреные опыты и постоянно ходил с красными, обожженными кислотой и щелочью руками.

Математиком он, конечно, был врожденным; скучная и мудреная для многих из нас математика была для него понятна и естественна, как воздух, он просто жил ею.

Объясняя кому-нибудь задачу, Валька искренне недоумевал, как это можно не понимать.

– Правда, не знаешь?
– изумлялся он, помаргивая за стеклами очков редкими рыжими ресницами.
– Смотри, ведь это так просто!..

В тревожные дни четвептных опросов Валька иногда выручал нас, "филологов". Стоило его уговорить, и он выкапывал из памяти какую-нибудь мудреную задачу, обращался с РРЙ к педагогу.

Иван Петрович Андриевский, такой же страстный математик, как и Тетерев, быстро просматривал условия задачи, потом задумчиво дергал белую бородку, потом многозначительно покашливал - интересно, интересно!
– и забывал обо всем на свете. Вместе с Валькой они начинали стучать мелом сразу на двух досках и стучали обычно до тех пор, пока в коридоре не заливался спасительный звонок. Ради справедливости надо сказать, что на такие "выручки" Тетерев соглашался очень редко и только в самых крайних случаях.

У этого маленького узкогрудого человека было большое и отважное сердце.

Однажды мы только ахнули. Увидев на улице, как рассвирепевший верзила в сапогах с отворотами ударил женщину, Валька преспокойно подошел к нему и, чуть дотянувшись, основательно съездил того по тугому подбородку.

Верзила удивленно икнул, коротко занес над рыжей Валькипой головой увесистый кулак. Подбежавшие вместе с нами рабочие спасли щупленького Вальку от расправы.

Самое удивительное, что, ударив, Валька не попытался даже отбежать.

– А что было делать?
– минутой позже совершенно спокойно спрашивал он.
– Объяснять ему, что бить женщину - скотство? Не поймет...

Вспоминается и смешное.

Мы стоим на школьном дворе, ожидая начала выпускных экзаменов. Валька в белой рубашке с открытым воротом, молчаливый и собранный. В руках у него ничего нет - ни книг, ни конспектов, ни шпаргалок.

– Надо сбегать, - киваю я на стоящее в самом углу двора летнее заведение, из-за стен которого, к возмущению педагогов, нередко поднимаются клубы табачного дыма; меня же влекут туда более прозаические надобности.

– Ты с ума сошел!
– Маленькие Валькины глаза становятся от ужаса огромными.
– Перед экзаменами? Верная двойка!

– Валька, - колеблюсь я.
– Надо же...

– И мне надо, - под общий хохот признается Валька.
– А нельзя...

...
– Вовка, что ты говоришь?
– переспросил я.

– Что было, то и говорю, - подтвердил Серегин, расстегивая теснивший крючок гимнастерки.
– Ты Игоря Лузгача помнишь?

– Конечно, помню.

Пришел к нам в десятый класс такой парень - Игорь Лузгач. Щуплый, с горящими и черными, как угли, глазами, он был полон скрытой нервной силы, готовой прорваться самым неожиданным образом. Игорь то получал одни пятерки, восхищая педагогов, то, замкнувшись, словно погаснув, еле-еле вытягивал на тройки. Иногда он приходил в класс во всем новом - с фуражки и до коричневых полуботинок, а через несколько дней снова жался на последней парте в потертом пиджаке и разбитых, не по размеру, сапогах. Был он молчаливым, вспыльчивым, странные метаморфозы с одеждой мы объясняли чудачеством, пока не выяснилось, что отец Игоря - безнадежный алкоголик. Все эти годы о Лузгаче я ничего не слышал...

– Ну так вот, - рассказывал Серегин, - приехал он в начале прошлого года. В январе или феврале, так вроде...

– В конце января, - уточнила Муся и тихонько вздохнула.

– Правильно, - кивнул Вовка.
– Приехал из Донбасса, на шахте там работал.

– Он разве горный кончил?

– Войну он кончил!
– не задерживаясь на объяснениях, мимоходом ответил Серегин.
– Ночевал у нас две ночи. Худущий. Как уж он там на шахте работает при его комплекции - не представляю. А так - все такой же.

Говорит, говорит, потом будто на столб налетит - молчок.

Сели вот так же, выпили, а у него, смотрю, руки дрожат...

– Вот и вы хоть бы по одной выпили, - воспользовавшись случаем, напомнила Муся.
– Потоми доскажешь.

– Эх, верно ведь!
– спохватился хозяин.
– Ну, давай.

Ужин, однако, на ум не шел; минуту спустя, не сговариваясь, мы оба потянулись к папиросам.

– В общем, скажу тебе, - продолжал Серегин, - пил Игорь. Я-то сначала подумал - по наследству. А потом понял: сам он до жизни такой дошел. Поднабрался когда, все и выложил. Зубами скрипел!