Чтение онлайн

– Дражайшая моя половина опять сцену закатила, - неожиданно насмешливо и зло сказал Пересветов.
– Хоть вправду бы ревновала - еще понять можно. А то ведь так, по вздорности своей!

– Сергей Сергеевич, может, вам действительно к нам не ездить?
– Шура нахмурилась, попыталась высвободить свою руку.
– Мне ведь важно знать, что вы живы-здоровы.

– Представьте себе на моем месте Андрея... Разве бы.

он забыл семью своего товарища?

"Никогда. И я первая не разрешила бы этого", - хотелось ответить Шуре, но она промолчала.

– Вот и я так же, - словно услышав ее ответ, коротко сказал Пересветов.

– Вы бы тогда вместе, что ли, приехали.

– Звал, сколько раз.
– Пересветов поморщился.
– Занятая особа...

Шура промолчала опять, испытывая естественное чувство неловкости, жалея Сергея Сергеевича и в который раз поражаясь тому, что о близком по существу человеке можно, оказывается, говорить с такой неприязнью.

Прошли мимо гостиницы, в освещенных окнах которой мелькали майки командировочных. Пересветов вздохнул.

– Вот здесь мы с Андреем жили целую неделю.

Почти двадцать лет прошло.
– Он пожал Шурину руку.
– Помните, Шурочка?

Еще бы Шура не помнила этого!

– Прошло, Сергей Сергеевич, не двадцать лет.

Жизнь прошла.

– Да, жизнь...

Непринужденной беседы не получалось; расспрашивать Шуре ни о чем не хотелось, что-либо советовать она тем более не могла. Да и что тут можно посоветовать?..

О жене Сергея Сергеевича Шура знала только то, что она чуть не вдвое моложе его и раоотала прежде парикмахером. Четыре года назад, будучи уже человеком немолодым, подполковник и познакомился с ней в парикмахерской; кажется, ошибся и, мучаясь, не мог оставить беспомощного, как ему казалось, человека. Доверчивый, мягкий он очень, и всегда был таким...

Чтобы как-то нарушить затянувшееся молчание, Шура начала рассказывать о своей жилищно-ремонтной конторе. Пересветов рассеянно поддакивал, потом предложил:

– Дойдемте до парка?

– Пойдемте.

Гуляли долго, перебрасываясь в самых необходимых случаях ничего не значащими словами; только неподалеку от дома Сергей Сергеевич неожиданно сказал:

– Завидую Андрею.

Шура вздрогнула.

– Это жестоко, Сергей Сергеевич.
– В ее голосе зазвенела, обида.

– Вы меня не так поняли, Шурочка, - поспешно возразил Пересветов.
– И жил красиво и умер красиво. В бою.
– Словно прося не возражать, Пересветов слабо пожал Шуре локоть, заговорил задумчиво: - Погано всетаки жизнь устроена... Каждый человек должен умереть - против этого не попрешь... Но если б меня назначили господом богом, я сделал бы так, чтобы человек уходил без болезней. Без мучений. Сразу... Ввел бы норму - ну, допустим, шестьдесят пять лет. Хватит... Стукнуло - собирает человек гостей. Выпивает прощальную чарку, и минута в минуту - прямо за столом - исчезает. Только облачко остается... И чтобы не смердило, от голубого облачка пахло бы, к примеру, "Белой сиренью"...

– Мрачные у вас нынче мысли, Сергей Сергеевич.

Представив себе голубое облачко, Шура невольно улыбнулась.

– Нет, почему же? Наоборот: светлые, гуманные. Немного красоты в том, чтобы умереть, держась за кислородную соску.

– А это что-то у вас совсем новое.

– Какое же новое...
– Пересветов пожал плечами.
– Уверяю вас, Шурочка, полковники - тоже люди. Иногда, как видите, находит и на них. Душу в мундир не оденешь...

И, снова неуловимо изменившись, спокойным шутливым тоном предложил:

– Может, до дому, Шурочка? Что-то на покой старые кости просятся.

Дочки уже улеглись; в столовой белела постланная Пересветову постель; Анна Семеновна ставила на кухне тесто.

– Утром, сказывал, уедет, - объяснила она свою позднюю стряпню и искоса взглянула на Шуру.
– Все мается мужик?

– Не знаю, мама, не расспрашивала, - уклончиво ответила Шура.

– Как жизнь-то, бывает; натолкет в ступе - и не разберешь ничего. У одного и дома все, а он казнится. Другой в одиночку мается. И ведь мужик-то славный.

– К чему вы это, мама?
– резко спросила Шура.

– Да так, к слову просто.
– Мать, наконец, оглянулась. Повинуясь какому-то порыву, сухими пахнущими дрожащими пальцами жалостливо провела по щеке дочери.
– Видно, и тебе на роду вдовья доля до конца писана, Я ведь помоложе тебя одна-то осталась...

– Идем спать. Поздно уже, - Шура нахмурилась.

– Иди, дочка, иди, - торопливо закивала Анна Семеновна.
– Я сейчас тут...

Сергей Сергеевич спал или делал вид, что спит, - в столовой слышалось его ровное, может быть, слишком ровное для спящего дыхание; в тусклом серебре луны остро блеснула золотая звездочка на повешенном поверх стула кителе.

Спали и дочки. Шура наклонилась над их кроватью, по привычке, как на маленьких, поправила одеяло, и тут же теплые обнаженные руки старшей, Нины, обвили ее шею.

– Спокойной ночи!
– горячо дохнула она в ухо матери.

– Спи, дочка, спи.
– Шура дотронулась губами до прохладного лба дочери, быстро, чувствуя, как горячо стало глазам, отошла к своей кровати. Как все-таки будоражит каждый приезд Сергея Сергеевича и память и сердце!

...Они пришли в горком комсомола под вечер, когда второй секретарь Шура Валькова собиралась уже уходить,

– Капитан Храмков, - представился горбоносый летчик, коротко вскинув затянутую кожаной перчаткой руку к серой ушанке.

– Присаживайтесь, товарищи, - захлопотала Шура, сдергивая красные шерстяные варежки и возвращаясь за свой секретарский стол.

Второй офицер, помоложе и пониже, молча козырнул и молча уселся, не спуская глаз с молоденького и симпатичного секретаря горкома.

– С просьбой к вам, - объяснил капитан.
– Застряли тут на несколько дней, тоскуем в гостинице. Сейчас по местному радио услышали про вечер в театре. Не одарите нас билетами? Товарищ - комсомолец, а у меня душа комсомольская.
– Карие глаза капитана смеялись.

Досадуя, Шура вспомнила, что свободных билетов не осталось, нахмурилась и тут же просияла.

– Валюш, - крикнула она, - напечатай, пожалуйста, два билета.

Машинка в соседней комнате застучала с поразительной готовностью; через минуту, сложив полные губы трубочкой, секретарь горкома подула на печать, лихо прихлопнула ею два дополнительных билета.

– Пожалуйста.

– Благодарю вас.
– Улыбаясь, капитан прищелкнул каблуками и, не удержавшись, по-штатски пожал девушке руку - крепко, чуть-чуть придержав ее в своей руке и заставив секретаря горкома порозоветь.

Два часа спустя на вечере встречи молодежи города с фронтовиками капитан Храмков сидел в президиуме рядом с Шурой. На вид ему было лет тридцать, если не больше: на висках, в черных смоляных волосах блестели первые сединки, но душа у него действительно осталась комсомольская, молодая... Часто поворачиваясь и щекоча своим дыханием ухо Шуры, он бормотал всякий смешной вздор. Шура кусала губы, старательно хмурилась, опасаясь, что не выдержит и расхохочется - на таком ответственном вечере для секретаря горкома это было бы ужасно!
– и в конце концов, начав сердиться, с присущей юности категоричностью решила, что капитан - просто несерьезный человек. Несмотря на то, что под шинелью капитана, наброшенной на плечи, поблескивал плотно привинченный к гимнастерке орден Боевого Красного Знамени. В театре было холодно, в зале и президиуме все сидели в пальто, только ради приличия или расстегнув их, или, как капитан, набросив на плечи.