Чтение онлайн

– Слышишь?
– тормошу я его.

– Не знаю, тезка... Вряд ли... Не очень хочется показываться... таким.

Последние слова Николай выговаривает с трудом, медленно, сопротивляясь и все-таки уступая одолевающей его слабости. Дело у него, очевидно, не только в ногах, что-то посерьезнее.

– Брось ты, пожалуйста, выдумывать.. Сам не поедешь - за шиворот увезем!

Какое-то время, мне кажется, он не слышит меня совершенно - карие, глубоко посаженные глаза становятся вялыми, на побледневшем лице ярче обозначаются крупные веснушки. Не зная, чем помочь, чувствую себя беспомощным, оживленно несу какую-то околесицу...

Проходит все это довольно быстро, широкие губы Николая обретают присущую им твердость, взгляд - ясность,

– Бывает у меня иногда это, - устало говорит он и решительно опирается на палку.
– Все, пошли.

– Может, еще посидим?

– Нет, прошло. Пойдем. Мне там помощницу отпустить нужно. Ей скоро в школу.

– Настёнку?
– Я невольно улыбаюсь, вспомнив бойкую тараторку.
– Мы с ней уже познакомились.

– Вечером с Машей познакомишься. С женой, - объясняет Николай, беря меня под руку.
– В город к сыну уехала.

– И это знаю. Кто она, кстати, у тебя?

– Ну как кто? Человек.
– Голос Николая теплеет.
– Знаешь, есть такая высокая должность - офицерская жена? Сегодня здесь - завтра там. Чемодан сложила, и пошел дальше... Весь тебе тут и уют и покой. Зато чтоб муж всегда в порядке был. С иголочки...

– Нелегкая должность.

– Очень нелегкая... Я бы каждой, кто за офицера выходит, медаль "За отвагу" давал.

Говорит он все это серьезно, без улыбки; так же, не улыбнувшись, чаще всего молча, наклоном головы, отвечает на приветствия встречных - болезнь сделала его еще более сдержанным.

Идем медленно, мелкими частыми шагами; рука Николая то едва касается моей, то, словно теряя опору, поспешно и тяжело налегает.

– Обычно-то я лучше хожу, - не очень уверенно говорит Николай.
– Это сегодня что-то...

Настёнка встречает нас на пороге, с гордостью докладывает:

– Устряпалась, дядя Коля! И суп готов, и мясо готово. Понравится вам вот посмотрите!

– А сама поела?

– Да разве стряпуха голодной останется?
– Настёнка явно подражает кому-то из взрослых, ямочки на щеках становятся глубже.

– Ну беги тогда, спасибо.

– А у меня еще времечко есть. Вы сейчас обедать станете? Так я на стол соберу.

Николай снимает шляпу, я убеждаюсь, что темный чуб его все такой же густой, без единого седого волоска. Как по-разному метят нас годы!

– Ну, ну, без разговоров, - командует Николай, отбирая у меня пальто. Сейчас он держится на ногах увереннее, оставил даже палку. Это, наверно, правда, что дома помогают и стены, в данном случае не только в переносном, но и в прямом смысле.

– Проходи, я сейчас.

Дом, кроме кухни, состоит из двух комнат - довольно вместительной столовой, в которую я вхожу, и, видимо, спальни, дверь в которую задернута портьерой.

Любопытствуя, прежде всего подхожу к книжному шкафу, смущенно крякаю: на самом видном месте, явно не по рангу, стоят несколько моих книжек. Лучше посмотрим радиопрограммы - целый ворох их лежит на ореховой крышке мощной "Беларуси". В мелких рябоватых строчках выделяются красные карандашные пометки: концерт, концерт...

– Ой, не спутайте тут чего-нибудь, дядя Коля сердится!
– предупреждает Настёнка, расставляя на столе тарелки.

Слышно, как на кухне, что-то роняя, добродушно чертыхается Николай, Настёнка всплескивает руками, бежит на помощь.

– Нашел!
– Николай входит в столовую с бутылкой коньяку.
– С тех пор, как Валька Кочны приезжал, осталось.

– Как же ты такое добро столько времени держал?
– смеюсь я.

– Некому. Третий год - ни капельки.
– Николай огорченно вздыхает. Предупреждали - еще хуже может быть.

– Теперь я побегу, дядя Коля, - говорит Настёнка, поставив на стол блюдо с моченой антоновкой, в последний раз по-хозяпскп оглядев стол.

– Спасибо, Настёнка. Вечером обязательно приходи - тетя Маша приедет.

– А как же - по-соседски. Приятного вам аппетита.

Светлые непоседливые косички мелькают в дверях, потом в окне, выходящем в коридорчик; стукает щеколда.

Не поднимаясь со стула, Николай нажимает перламутровую клавишу приемника, кажется, что прямо из-под нее возникает необыкновенно чистая, грустная и лихая одновременно мелодия.

Широкие брови Николая сдвигаются и тут же удовлетворенно разглаживаются.

– Сарасате... "Цыганские напевы"...

– Микола, - дослушав музыку, спрашиваю я, - почему ты все-таки не стал музыкантом? Мы ведь тебя никем другим и не представляли.

– Кроме меня, - спокойно говорит Николай.

– Нет, правда?

– И я серьезно. Любить музыку - это еще не значит быть музыкантом... Плохоньким не хотелось, их и без меня много. А хорошим - вряд ли бы стал.

– Кто ж это заранее определить мог?

– Я.
– Карие глаза приятеля смотрят пытливо.
– Удивляешься?... А все просто. Можно восхищаться "Войной и миром". Или "Тихим Доном". Но не обязательно пытаться написать их самому. Важно, что они есть...

– Но почему ты тогда военным стал?

– А вот это не случайно.
– Николай говорит убежденно, как о хорошо продуманном.
– Ты на войну с "белым" билетом ушел, по-моему?

– Так то война.

– Что ж ты тогда удивляешься, что я военным стал?

На здоровье никогда не жаловался. Гимнаст, неплохо стрелял. Комсомолец. Это с одной стороны. А с другой - вспомни, и в какое время мы кончали десятилетку? Финская, Гитлер уже на всю Европу визжал. Кому же было в армию идти, если не таким, как я?

Взгляд у Николая сейчас прямой, ясный.

– Войну я закончил командиром полка, потом кончил академию. И совершенно искренне тебе говорю: не мыслил себя вне армии. Если б не это, конечно...

Широкие, мужественные губы Николая отвердевают.

– Как же это у тебя случилось?

– Ты стихи Семена Гудзенко помнишь? "Мы не от старостг умрем, от старых ран умрем..." Настоящие сти-

хи. И не у одного у меня, дружище, ноют старые раны.

Иногда не только ноют - подножку дают!..