Чтение онлайн

– Она моя жена, а не сожительница!
– крикнул Валентин.
– Мы же регистрировались!..

Ему казалось, что если б заседание вел Санников, бюро никогда бы не приняло такого жесткого решения.

По обидному совпадению Михаил Сергеевич впервые за все эти годы получил отпуск и уехал на юг.

Для Кочина началась самая трудная полоса в жизни.

Как-то заметно реже стали попадаться на глаза знакомые, хотя, может быть, и потому, что он и сам начал избегать их; невозможно оказалось устроиться на работу, необходимость в которой почувствовалась сразу. Едва дело доходило до анкеты и автобиографии, как он видел смущенные лица, слышал в ответ извинительное "к сожалению"...

Обойдя едва ли не все учреждения города, Валентин махнул рукой и отправился на погрузочный двор железнодорожной станции. Здесь не требовали ни анкет, ни автобиографии, на следующее утро он уже работал грузчиком. Тюки с кожей, бочки с селедкой и плоские ящики со стеклом - от всего этого к вечеру у него с непривычки разламывало спину, огнем палило ободранные руки. Зато тут же, как и шестеро таких же бедолаг, он получил тридцатку. У Валентина не было никаких оснований отказаться раздавить с ними по "маленькой", заметно, впрочем, через час выросшей; домой он возвращался пошатываясь, прижимал к груди бумажный кулек и не замечал, что из него вылетают "подушечки"...

Так и пошло. Днем - тяжелая работа, занимающая только руки, но не сердце; вечером - случайные, каждый раз меняющиеся собутыльники у ларька, укоризненные глаза матери и неизменный вопрос Наташи: "А мама где?" Ночью - тяжелая, на больную голову, тоска по Светлане. Валентин понимал, что опускается, в минуты просветления сидел, обхватив голову и скрипя зубами.

С утра все начиналось сызнова.

Заглянув после одной такой особенно бесшабашной недели в свою опустевшую комнату, куда он приводил дочек только с субботы на воскресенье, Валентин увидел в почтовом ящике белый листок. "Письмо" моментально протрезвел он. Оказалось - записка Савинкова. "Не застал. Зайди ко мне в горком завтра в двенадцать"...

Валентин на мелкие клочки порвал записку, грязно выругался. В горком он пойдет только тогда, когда партбилет вернут, до тех пор делать там нечего. К черту!

На стене, под простыней висели Светланины платья, от них, кажется, исходил еще неповторимый, только ей свойственный запах чистоты и сирени. Уткнувшись лицом в мягкую безответную ткань, Валентин замычал от боли...

Михаил Сергеевич Санников однажды все-таки застал Валентина дома, и состоявшийся нелегкий разговор заставил Кочина о многом подумать.

Когда Санников вошел, Кочин лежал, закинув обутые в грязные ботинки ноги на спинку кровати, курил.

Михаил Сергеевич поморщился, открыл окно - сизый дым, качнувшись, поплыл наружу.

– Ты так задохнешься тут.

– Привык.
– Валентин нехотя поднялся, с неприязнью покосился на незваного гостя. Что ему от него нужно, утешать с запозданием?

– Почему не пришел?
– спросил Санников, усаживаясь.

– Зачем?

Спокойные глаза Санникова глянули пытливо и несколько удивленно.

– Когда на душе нехорошо, надо идти к людям, а не бежать от них. Словно предвидя возражения, он приподнял руку с синими неживыми пальцами.
– Уверяю тебя: это не просто прописная истина. Это - правда.

– Правда?
– Валентин недобро усмехнулся.
– Где она, ваша правда? "За сожительство" с собственной женой - это правда? Или из школы выгнать - это правда?

– Не думай, что я тогда мог бы что-то изменить, - прямо сказал Санников.
– Или помочь... Помочь я и сейчас немногим могу. Но сам себе помочь ты можешь.

– Чем?

– Прежде всего бросить пить.
– Карпе немолодые глаза упорно ловили ускользающий взгляд Валентина.
– Это ведь убогонькая философия: "Не я пью - горе мое пьет". Ты же молодой парень, офицер!

– Был офицер да весь вышел. Грузчик я.

– Работу мы тебе подыщем.

– Спасибо, обойдусь. Детей прокормлю, а больше мне ничего не надо.

– Надо.
– Санников начал сердиться или, наоборот, старался рассердить Кочина.
– Посмотри на себя: кто ты такой? У тебя даже профессии определенной нет. Ничего нет, кроме обиды на всех. Учиться надо, вот что тебе надо!

– Я хотел быть педагогом.

– Ну и что? Учись, ты же год был студентом? Почему ты не восстановился?

– Кто же меня примет?

– А ты пробовал?.. Ничего ты не пробовал, нюни только распустил. Большевики в ссылках учились - это ты помнишь?

– Я могу тоже напомнить, - кончик носа у Валентина побелел, - партбилет у меня отобрали.

– А ты и с этим смирился, - продолжал наступать Михаил Сергеевич. Почему апелляцию не подал? Ты просто плохо знаешь уставные положения. Исключил горком - обращайся в обком. Отказали там - пиши в ЦК.

Это твое право. Твой долг, если хочешь знать. Какой же ты после этого коммунист, если сразу пасуешь?..

– Трудно, Михаил Сергеевич, - впервые за весь разговор без наскоков и вызова горько сказал Валентин.

– Мне тоже бывает нелегко, Валя, - просто признался Санников, и только сейчас, удивленный и тронутый взаимной откровенностью, Кочин заметил, что его бывший классный руководитель поседел за эти месяцы еще больше.

Вскоре произошла еще одна встреча, заставившая Кочина признаться, что думал он о людях хуже, чем они того заслуживают.

Возвращаясь с работы, усталый и трезвый, Валентин решил зайти в парикмахерскую, - кажется, впервые за последнее время. Оброс совсем.

– Валентин Алексеевич!
– окликнули его на углу.

Это была Лидия Николаевна Онищенко, преподавательница младших классов той школы, где недолго проучительствовал Валентин.

– Что же вы к нам никогда не зайдете?
– упрекнула она, крепко, по-товарищески пожимая руку.
– А мы вас часто вспоминаем. И куда он, думаем, запропал?..

Серые глаза ее смотрели тепло, ясно, да и вся она, простенькая, белокурая, полна была необидного дружеского участия; на вид ей было под тридцать, самое большее тридцать.

– Да так... Не выходит, - смутился Валентин.

– Зря, - снова упрекнула Лидия Николаевна, кажется, не замечая ни усталого вида Валентина, ни его рабочей одежды. К вам ведь в школе все хорошо относятся.

И директор, и завуч. И мы все.

– Спасибо.

– Что спасибо? Обязательно заходите.
– Лидия Николаевна засмеялась.
– Я вот к вам сама еще нагряну.

Может, малышкам что нужно - постирать там или еще что? Вы не стесняйтесь.

– Что вы, что вы!
– почти испуганно отказался Валентин, подумав о своей прокуренной захламленной комнате.
– Спасибо.