Чтение онлайн

На тумбочке у Валентина вместо "Графа Монте-Кристо"

и "Трех мушкетеров" лежали теперь потрепанные томики Бальзака. Светлана брала их в городской библиотеке.

Накануне выходного, который от будничных отличался для Валентина только тем, что в этот день он не видел Светланы, девушка встретила его расстроенная. Рассеянно отвечая на его вопросы, она прикрывала рукой наплаканные, с покрасневшими веками глаза, покусывая губы.

– Что с тобой, Света?
– прямо спросил Валентин.

– Тетя Шура умерла, - всхлипнула Светлана и закрыла лицо ладонями.

Тетя Шура была пожилая женщина, у которой Светлана квартировала, девушка в разговорах не один раз упоминала ее имя. Нынче утром по обыкновению Светлана пошла на колодезь за водой, а когда вернулась, тетя Шура лежала, уткнув почерневшее лицо в скобленые доски кухонного стола. Неподвижный ее локоть придавил извещение о гибели сына.

– Она мне как мать была, - горько шептала Светлана, не открывая лица. Одна я осталась...

Любовь и жалость, смешавшись, переполнили сердце Валентина; почувствовав себя сильным, он поднял сопротивляющуюся голову девушки.

– Неправда. Я всегда с тобой. Слышишь? Всегда.

И понимая, что имеет на это право, более того, - что должен это сделать, уверенно прижал голову девушки к груди.

Когда Светлана немного успокоилась и притихла, он, наоборот, начав волноваться, повторил эти слова:

– Всегда с тобой буду. Хочешь? Ну, скажи - согласна.

Девушка замотала головой и снова уткнулась Валентину в грудь.

– Почему? Ну - Света?

Он пытался поймать ее взгляд, она отворачивалась, упрямо клонила голову.

– Не надо об этом, Валя, - устало просила она.

– Почему?

– Не будет у нас с тобой жизни.

– Почему?
– упрямо допытывался Валентин, чувствуя, что внутри у него поднимается какой-то озноб отчаяния.

Что-то в настроении девушки изменилось; чем больше волновался Валентин, тем спокойнее, словно отдаляясь, становилась она. Не ответив, Светлана поправила растрепанные волосы, пересела с кушетки на стул и только после этого взглянула на Валентина.

– Ты ведь даже моей фамилии не знаешь.

– Ну и что? У тебя будет моя фамилия.

– А она у меня, Валя, такая...
– и Светлана назвала фамилию, которую до 1937 года знала вся страна.

– Ну и что?
– еще не вдумавшись, переспросил Валентин, и тут же его едва заметные брови поползли вверх.
– Тот самый?

Светлана молча кивнула.

Ее недомолвки, нежелание рассказать о себе - все стало сразу понятным, наполнилось смыслом. И все это было очень сложным.

– Ну и что?
– в третий раз спросил Валентин.
– Ты за него не отвечаешь.

– Отвечаю, - сказала Светлана, ее бледные щеки вспыхнули.

– Как отвечаешь?
– Валентин откровенно растерялся.
– Света, что ты говоришь?

– Отвечаю, Валя, - подтвердила Светлана, уже раскаиваясь, что заговорила об этом.
– Отвечаю с того самого года, когда меня привезли сюда в детдом.

– Ерунда! Он был виноват, а при чем ты?

– При том, Валя...
– Светлана на секунду замялась и, прямо глядя Валентину в глаза, закончила: - Что я до спх пор не верю в то, что он виноват.

Светлана умолкла, загляделась в синее вечернее окно, за которым не светилось ни одного огонька. На ночь, не столько укрываясь от чужих взоров, сколько сберегая тепло, деревянные домики наглухо закрывали свои плотные ставни, и только вдали, у самой горы, поднималось легкое зыбучее зарево. Там находилась макаронная фабрика, второй год выпускавшая не макароны, а оборонную продукцию.

Коридор меж тем ожил. Постукивали костыли, хлопали двери, даже сюда, в лабораторию, проникал запах пищи.

– Иди, Валя, - напомнила Светлана. Это "иди" можно было понять как просьбу - уходи.

– Мы не договорили.
– Валентин нахмурился, в голове у него был полнейший сумбур.

– Если хочешь, приходи после ужина. Я попросилась у главного переночевать здесь. Боюсь там одна... с ней.
– Девушка зябко повела плечами. Валентин молча дотронулся до ее волос.

Сидя в столовой, Валентин помешивал в тарелке ложкой, трудно думал. Одно дело судить о событии со стороны, да еще когда оно миновало, другое когда, заново ожив, оно касается тебя лично или близкого тебе человека.

Когда Валентин вернулся в лабораторию, Светлана сидела на кушетке, как-то очень беспомощно, вверх ладонями сложив на коленях руки; задумавшись, она не подняла даже головы, не пошевелилась.

Ее подшитые валенки и грубые шерстяные чулки, старенькое шерстяное платье, явно коротенькое, и даже эта медицинская кушетка, покрытая несвежей клеенкой, - все смешалось в одно, больно и сладко отозвалось в сердце Валентина.

– Чего зажурилась?
– преувеличенно весело спросил он, присаживаясь рядом.

– Не думай только, что я разуверилась во всем, - сказала Светлана, продолжая прерванный разговор. Короткие волосы ее энергично крутнулись, поголубевшие глаза смотрели открыто.
– Сколько я хороших людей узнала! В детдоме, в школе, тетя Шура...
– Светлана вздрогнула, и теперь Валентин, успокаивая, погладил ей руку.
– А здесь, в госпитале? Знаешь, они какие чудесные! Тот же главврач, няни - да все!

Валентин слушал, спрашивал сам - ему казалось, что он давно знает Светлану. И очень захотелось, чтобы она жила в Кузнецке, с его родителями - в семье. За этот вечер он как-то внутренне возмужал, и сейчас, когда между ним и Светланой установилась незримая, но прочная связь, единство, он чувствовал себя обязанным заботиться о ней. То, что он мог не вернуться в Кузнецк сам, в голову ему не приходило. В двадцать лет возможность смерти - понятие чисто теоретическое, к себе не применимое.

Кроме того, война уже успела основательно помять его, а второй раз, как известно, в ту же воронку бомба не падает; фронтовая эта присказка помогала Валентину сохранять бодрость духа в любой обстановке.

– Что ты, что ты!
– решительно не согласилась Светлана.
– Никуда я сейчас отсюда не поеду. Работаю, знаю всех, меня знают. Нет, нет!..

Разговор невольно вернулся к прежней теме, настроение девушки снова неуловимо изменилось - кажется, все ее опасения ожили вновь.

– Иди, Валя, поздно, - спохватилась она.
– Пойдут с обходом, и тебе неприятность, и мне.