Чтение онлайн

– Ты все-таки подумай.

– Подумаю, подумаю, - пообещала Светлана, и по тому, как она это сказала, Валентин понял, что настаивать на своем бесполезно.

После похорон Светлана пришла подавленная, с синевой под глазами. К досаде Валентина, по коридору непрерывно ходили, они только молча поздоровались; вечером же Светлана встретила его сухо.

– Извини меня, хочу пойти отдохнуть.
– И, склонившись над пробирками, виновато добавила: - Главврач хотел с тобой поговорить...

В кабинет к главному Валентин шел, раздувая от возмущения ноздри. Так, начальство, значит, вмешалось, подозревают, что он завел здесь скоротечную интрижку!

Ладно, сейчас он ему выскажет!.. Разгневанный лейтенант готов был в эту минуту на любую глупость.

– Нуте-ка, снимайте пижамку, - встретил его главврач.
– Проверим, как мы вас тут подремонтировали.

Валентин проглотил заранее припасенные слова, молча разделся. Поблескивая стеклышками "чеховского"

пенсне, седоусый полковник долго рассматривал и мял хорошо сросшиеся, им же самим наложенные швы ниже левого соска и на спине, довольно хмыкал; хитрый старик прекрасно заметил и плотно сжатые губы этого крепкого петушка, и побелевший кончик носа - пусть поутихнет...

– Отлично, отлично, - восторгался он.
– Могу вас обрадовать: денька через три выпишем. Можете одеваться.

– Вы меня для этого звали?
– не вытерпел Валентин. Хмуря свои несуществующие брови, он стоял обнаженный по пояс, и даже расплывшиеся рябоватые шрамы не портили его ладно скроенного тела.

Лейтенант нравился полковнику, но мальчишка разговаривал явно вызывающим тоном.

– Что?
– грозно спросил главврач.
– Я сказал вам - оденьтесь.

Вымыв под умывальником руки, он вернулся к своему столу, мельком взглянул на одетого, все еще взъерошенного лейтенанта, незаметно усмехнулся.

– Садитесь. Вот так. Теперь я могу ответить на ваш вопрос. Вызывал я вас и для того, чтобы осмотреть, - надеюсь, вы не забыли, где находитесь? И для того, чтобы поговорить.
– Полковник поймал взгляд лейтенанта, без обиняков спросил: - Светлана сказала мне, что вы сделали ей предложение. Так?

– Так.

– Надеюсь, вы понимаете, какой это ответственный шаг? И что для нее он имеет, пожалуй, большее значение, чем для вас?

– Понимаю.

– Прекрасно. Теперь вы можете задать мне вопрос:

для чего и по какому праву я вас спрашиваю об этом?

Отвечу. Весь коллектив вверенного мне госпиталя, и я в том числе, считаем Светлану своей питомицей. Воспитанницей, если угодно. И принимаем в ней посильное участие. Нет ничего удивительного, что мы хотим знать, достойный ли человек предлагает ей руку и сердце. Может быть, это звучит несколько старомодно, но точно. Светлана - чудесная девочка.

– Товарищ полковник!..

– Подождите, - остановил главврач. То, что вы близко принимаете это к сердцу, - я убедился. Так что можно говорить спокойнее. Еще только одно. Вводить ее сейчас в незнакомую семью, одну, без вас - нецелесообразно. Она привыкла к нам, мы к ней, - будет умнее, если до поры до времени она останется здесь.
– Полковник, будто извиняясь, развел руками.
– Вот и все, молодой человек. Верю. И, как в старину говорили, - дай вам бог счастья!

Через два дня Валентина выписали, для "долечивания", как было указано в свидетельстве, ему дали недельный отпуск. Если учесть время и обстановку, это был царский подарок, скрепленный царственной подписью главврача.

Одновременно на три дня, по семейным обстоятельствам, был предоставлен отпуск и лаборантке госпиталя.

Валентин уезжал метельным февральским утром.

– Нет, нет, аттестат посылай родителям, - говорила Светлана и отворачивалась от бьющего в лицо снежного ветра.

– Изволь слушаться. Я глава семьи, - пытался шутить Валентин.

В длинной шинели, с новенькими погонами, он уже сейчас, еще не уехавший, казался таким далеким, что Светлана с трудом сдерживала себя. "Только бы не заплакать", - думала она, чаще чем нужно отворачивалась от ветра.

– А если у нас будет маленький?
– понизив голос, хотя на пустом заснеженном перроне никого, кроме них, не было, спросил Валентин.

– Тогда и говорить будем.
– Глаза Светланы заголубели, она зарделась, зажала Валентину рот мокрой колючей варежкой...

Вернувшись в часть, лейтенант Кочин доложил начальнику о своей женитьбе, выставил старым друзьям три бутылки трофейного рома. Товарищи тепло поздравили лейтенанта и, видимо, никакого криминала в его поступке, не усмотрели. Правда, Валентина вскоре вызвали на парткомиссию поспрашивали, покачали, переглянувшись, головами, но отпустили с миром. Беседовавший с ним в заключение седой как лунь полковник, прощаясь, задержал руку Валентина.

– Знал я когда-то вашего тестя, лейтенант, - задумчиво сказал он...

В общем, изменение графы "семейное положение" в послужном списке пока никак не сказывалось. Более того, в конце года Кочин командовал уже батальоном, к двум звездочкам на его погонах добавилась третья.

В конце октября 1944 года Светлана сообщила, что у них родилась дочь Наташа. Батальон в это время стоял на отдыхе в небольшой деревеньке под Белградом. Воспользовавшись этим, комбат устроил маленкую пирушку, а потом, счастливый и захмелевший, долго рассказывал хозяину дома о своей дочери. Старый югослав, понявший единственное слово "дочка", улыбался всеми своими морщинами, ласково подливал русскому офицеру светлое кисловатое винцо...

Дочка, судя по письмам Светланы, росла не по дням, а по часам. Без отца она начала улыбаться, ползать, переболела корью. В редкие свободные минуты, чаще всего по ночам, Валентин пытался представить себе незнакомого человечка, жалел, что он не птица, и не может слетать на секунду взглянуть на двух дорогих ему людей. Попроситься в отпуск, когда армия победоносной лавиной катилась по дорогам Европы, ему не приходило в голову, оставалась единственная надежда на скорое окончание войны.

Потом война кончилась, солдаты разъехались по домам, а капитана Кочина оставили служить в оккупационных войсках в Германии. И опять получилось так, что об отпуске неудобно было и заикаться. Валентин работал в военной комендатуре, довольно крупный город был разбит союзной авиацией, возвращались тысячи беженцев, которым нужно было дать хлеб и кров; по ночам раздавались автоматные очереди притаившихся на чердаках и в подвалах дичавших гитлеровцев, - все это требовало такта и бдительности, напряжения сил и решительных действий.

В иные дни капитан, как и его товарищи, выматывался больше, чем на фронте.

Пока отпуск и демобилизация маячили где-то далеко, Валентин, на этот раз очень настоятельно, посоветовал Светлане переехать к его родителям, в Кузнецк. К его удивлению и радости, Светлана согласилась, решение ускорилось еще и тем, что госпиталь в уральском городке расформировали. Главврач Сергей Сергеевич, писала Светлана, ушел на пенсию.

Следующее письмо пришло уж из Кузнецка. Жена сообщала, что доехали они с дочкой хорошо - там их проводили, а здесь встретили, все устроилось, и пусть он, Валентин, не волнуется о них. Валентин с облегчением вздохнул, порадовался бодрому тону письма. Только много позже, когда ему, наконец, удалось попасть в Кузнецк, он оценил терпеливость и выдержку Светланы. Время изменило его, но он, вдалеке, не учитывал, что то же самое время еще больше изменило ее; понял он это год спустя, а пока оставался в счастливом неведении, - известно, что со стороны все кажется проще...