Чтение онлайн

Они сломались, — подумал он с досадой, почти с брезгливостью. — Это не та динамика. Это не рост. Кассиан хотел видеть борьбу, преодоление, синергию перед лицом невозможного… а они просто… сидят.

На долю секунды его кольнула почти отцовская жалость к этим сломленным, испуганным людям. Они выглядели такими потерянными. Но тут же в памяти вспыхнул образ: залитый светом, стерильный кабинет в Кассиан-Тауэр, и тихий, ровный голос его ментора, его демиурга. «Настоящая команда, Алекс, рождается не из доверия. Она рождается из огня общего, настоящего кризиса. Когда отступать некуда».

Он был здесь, чтобы разжечь этот огонь. Им нужен был новый катализатор. Не абстрактная угроза от станции. А простая, понятная, животная проблема.

Его взгляд упал на узел системы регенерации воды. Самая хрупкая, самая важная система после воздуха.

Он направился к ней. Походка озабоченная, но решительная. — Так, надо проверить системы. После этого… сбоя… всё могло полететь.

Он склонился над переплетением труб, покрытых испариной. Остальные безучастно наблюдали. Он положил руки на большой красный вентиль аварийной продувки. Сделал вид, что пытается его подтянуть. — Чёрт, заклинило… — пробормотал он, достаточно громко, чтобы его услышали.

Затем, убедившись, что все взгляды прикованы к нему, он провернул свой план. Незаметно, отработанным движением, подсунул под рукоятку вентиля короткий кусок арматуры, припрятанный несколько дней назад. Использовал его как рычаг и с натужным кряхтением навалился всем весом.

Раздался оглушительный, тошнотворный треск ломающегося металла.

Алекс отшатнулся. На его лице был написан такой неподдельный ужас, что он сам себе почти поверил. — Ой… — голос дрогнул. — Ребята… Кажется… кажется, я его сорвал.

Он указал на вентиль, который теперь болтался под неестественным углом. Затем его взгляд, полный паники, метнулся к главному манометру давления в системе. Стрелка медленно, но неумолимо ползла влево, к красной зоне. — Давление… давление падает, — прошептал он, и в его голосе было столько искреннего отчаяния, что ему поверил бы даже Кассиан. — У нас… у нас воды осталось на пару часов. Максимум.

Его игра была безупречна. Он не был предателем. Он был жертвой обстоятельств. Неуклюжим добряком, который хотел как лучше.

Эффект превзошёл все его самые смелые ожидания. Это не объединило группу. Это взорвало её.

Осознание близкой, мучительной смерти от обезвоживания отменило всё: иерархию, ненависть, страх перед станцией, память о Кассиане. Все эти сложные человеческие конструкты были сметены одной, самой древней и самой сильной эмоцией. Жаждой.

Джейк первым, с животным визгом, бросился к своему вещмешку, где лежала полупустая фляга. Кто-то ещё с рёвом кинулся на него, пытаясь её отобрать. Через секунду жилой отсек превратился в клубок дерущихся, рычащих, царапающихся тел. Лина, отбросив своё ледяное хладнокровие, одним резким, выверенным движением уложила на пол парня, который тянулся к её койке. Марк, забыв про свои терминалы, прижал к себе рюкзак, как самое ценное сокровище, и отполз в угол, его глаза дико метались по сторонам.

Это была не драка. Это был вопль паники, усиленный эхом замкнутого пространства.

И станция отреагировала мгновенно. Низкочастотный гул, к которому они привыкли, сменился чем-то другим. Глубоким, утробным, почти довольным рокотом, который исходил, казалось, отовсюду. Он вибрировал в палубе, в стенах, в костях. Влажные, щелкающие звуки из-за стен участились, сливаясь в непрерывный, возбуждённый треск. Пульсация света стала бешеной, стробоскопической, превращая драку в череду застывших, гротескных картин из ада.

Алекс стоял посреди этого хаоса, нетронутый. Он смотрел на дерущихся людей, на мигающий свет, на стены, которые, казалось, дрожали от предвкушения. Ужас и тайный, извращённый восторг боролись на его лице. Он добился своего. Он создал идеальный кризис.

Он смотрел на свои дрожащие руки, не в силах соединить причину и следствие. Он хотел разжечь огонь, чтобы закалить их. А вместо этого, кажется, просто позвонил в колокол, сзывая чудовище на ужин.

Глава 7. Поцелуй Иуды

(Точка зрения: Лина)

Звук прекратился. Не сам хаос, нет, — он просто потерял голос. Разорванные глотки хватали воздух, пальцы, сжимавшие обломки панелей и клочья чужих волос, разжались. Животная ярость в зрачках медленно таяла, сменяясь чем-то более древним. Голым, первобытным ужасом.

Что-то изменилось в самом воздухе.

Он стал густым. Вязким. Словно сам объём отсека сжался, выдавив из лёгких остатки кислорода и заменив его чем-то плотным, маслянистым. Лина сделала короткий, резкий вдох и замерла. К привычной смеси затхлой воды и металлического привкуса, который они давно перестали замечать, примешалась новая нота. Сладковатая, тошнотворная, как запах гниющего под летним солнцем фрукта. Она шла прямо из решёток вентиляции. Те больше не гудели ровным, механическим тоном. Они вздыхали. Тяжело, с натугой, выталкивая в отсек эту липкую, удушливую дрянь.

Станция дышала. И её выдох их убивал.

Один за другим выжившие опустили руки. Страх задохнуться оказался сильнее жажды крови. Они застыли в нелепых, сломанных позах, глядя на стены, с которых теперь сочился и медленно полз вниз жирный, радужный конденсат.

Лина стояла в самом центре этого замершего ада, и в её венах разливалось нечто до боли знакомое. Не страх. Не отчаяние. Чистый, ледяной, почти оргазмический прилив адреналина. Мирная жизнь была для неё пыткой, тишина — вакуумом, в котором голоса прошлого кричали слишком громко. Хаос был её кислородом. И сейчас она дышала полной грудью. Мир, размытый и мутный, сжался до одной точки. Одной кристально ясной задачи. Не выжить. Нет.

Дать сдачи.

Она не стала взывать к их совести. Совесть давно сдохла и сгнила.

— Хватит дохнуть поодиночке!

Её голос, резкий, как треск ломающейся кости, прошил оцепенение. Все головы, как по команде, повернулись к ней.

— Видите это? — она ткнула пальцем в панель над головой. Индикатор давления воздуха, тускло-красный, медленно, но неумолимо полз вниз. — Эта херня нас сожрёт раньше, чем мы перегрызём друг другу глотки. Так что предлагаю сдохнуть вместе. Но по моей команде. Ясно?

Никто не ответил. Но они слушали. Их глаза, ещё недавно горевшие ненавистью друг к другу, теперь были пустыми зеркалами, отражавшими её фигуру.

Марк, оттирая с щеки полосу чужой, уже запекшейся крови, отделился от стены. Его глаза лихорадочно блестели — паралич апатии прошёл, словно кто-то щёлкнул тумблером, и мозг заработал на предельных оборотах. Он подошёл ближе. В его взгляде не было ни тени былого союзничества, только холодный, деловой расчёт. Он увидел в её словах не героизм, а голую, функциональную логику.