Левиафан/2025
Шрифт:
И замер.
За толстым обзорным стеклом, занимая почти все пространство огромного сферического помещения, находилась «Матка».
Это была не машина. Это был организм. Колоссальная, переплетенная масса чего-то, похожего на грибницу и оголенные нервные волокна, медленно, почти незаметно пульсировала в мутной, желтоватой питательной жидкости. Тысячи тончайших нитей, похожих на аксоны, пронизывали эту массу, вспыхивая и затухая холодным, голубоватым светом. Они образовывали сложные, постоянно меняющиеся узоры, похожие на грозовые разряды в облаках. Это был мозг. Живой, немыслимо огромный, абсолютно чуждый мозг.
Марк, забыв про вонь, шагнул к интерфейсному порту рядом со стеклом. Его пальцы летали над виртуальной клавиатурой планшета.
Ничего. Система не видела его.
— Да твою мать! — прошипел он сквозь зубы.
Он начал вбивать команды в слепой ярости, без разбора, пытаясь пробить защиту, которой, казалось, просто не существовало. Он колотил по экрану, его дыхание сбилось, по вискам тек пот. И тогда он заметил.
Каждый раз, когда волна гнева и фрустрации захлестывала его, нейронная сеть за стеклом реагировала. Вспышки света становились ярче, их ритм учащался. Гул станции, который он слышал через вибрацию пола, на мгновение усиливался, становясь глубже, насыщеннее.
Оно не отвечало на его код. Оно отвечало на его стресс.
Он отдернул руки от планшета, словно тот был раскален. Холод, липкий и парализующий, пробежал по спине. Он не мог это взломать. Он не мог это перепрограммировать. Это было все равно что пытаться переписать законы биологии с помощью командной строки.
Весь его интеллект, вся его гениальность, единственное, что давало ему чувство превосходства и контроля, — все это было бесполезно. Он был не хакером, пытающимся взломать враждебную систему. Он был бактерией в чашке Петри, а его эмоции, его страх, его ярость — были питательной средой для организма, который держал его в заложниках.
Он проиграл.
Марк вернулся в общий отсек, шатаясь, как пьяный. Его лицо было пепельно-серым.
— Оно… оно живое, — бормотал он, глядя в пустоту перед собой. — Не просто живое. Оно… оно чувствует нас. Нашу панику. Оно питается этим. Это не машина, вы не понимаете… это гигантский, блядь, гриб, который…
Его прервал резкий, скрежещущий сигнал тревоги, заставивший всех подпрыгнуть. Он бил по ушам, ввинчивался прямо в мозг. Экраны на стенах, до этого показывавшие логотип шоу, вспыхнули красным. Красный свет залил отсек, искажая лица, превращая их в уродливые маски. Появился текст.
ВНИМАНИЕ. СИСТЕМА ЖИЗНЕОБЕСПЕЧЕНИЯ ВХОДИТ В РЕЖИМ ПЛАНОВОЙ КАЛИБРОВКИ. ЗАПАС КИСЛОРОДА БУДЕТ ВРЕМЕННО ОГРАНИЧЕН И ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕН.
Со щелчком в стене открылась ниша. Из нее плавно, как гроб на похоронах, выехала стойка с кислородными баллонами. Небольшими, с присоединенными масками. Их было девять.
А выживших — одиннадцать.
Секунду стояла звенящая тишина. А потом плотину прорвало.
— Девять! Их девять! — На всех не хватит! — Я свой не отдам! — Это ты! — крикнула девушка по имени Сара, указывая на Марка дрожащим пальцем. — Ты виноват! Ты там что-то нажал! — Я?! — взвизгнул Марк, его паранойя вспыхнула, как сухой порох. — Да вы… вы вообще слушали, что я говорил?! Оно… — Заткнись со своим грибом! — рявкнул крупный мужчина по имени Виктор, его бычья шея налилась кровью. — Дышать скоро будет нечем!
Паника была осязаемой, как и влажность в воздухе. Она имела свой запах — запах пота и страха. Люди начали сбиваться в кучу возле стойки, их тела напряглись, готовые к драке.
И в этот момент в центр шагнул Алекс.
— Ребята! Команда! Спокойно! — его голос был громким, бодрым, неестественно, чудовищно позитивным в этой атмосфере ужаса. Он раскинул руки, словно хотел обнять их всех. — Спокойно! Нет проблем, есть задачи! Мы же люди. Мы же не звери. Давайте решим это честно.
— Как честно?! — крикнула Сара, ее голос срывался на истерику. — Двоим из нас не хватит!
— Вот именно! — Алекс широко, ослепительно улыбнулся. — Так давайте решим, кому они нужнее всего. Демократически. Мы проголосуем. Каждый напишет на листке два имени. Тех, кто, по его мнению… ну, наименее полезен для выживания группы. Или самый слабый. Двое, набравшие больше всего голосов… ну, им придётся нелегко. Может, будут делить один баллон на двоих с кем-то из сильных. Это проверка! Проверка нашего командного духа!
Предложение было чудовищным в своей сути, но облечено в сладкие, правильные слова о справедливости и командной работе. Люди замерли, переваривая. В их глазах, освещенных красным светом, страх боролся с животным инстинктом самосохранения.
Алекс не дал им опомниться. Он хлопнул в ладоши — громкий, резкий звук, заставивший всех вздрогнуть. В наступившей тишине его улыбка казалась еще шире, еще безумнее.
— Отлично! Вижу, мы пришли к консенсусу! — заявил он, хотя никто не давал согласия. Он уже отрывал листки из блокнота, как фокусник. Подошел к Виктору. — Слушай, — прошептал он так, чтобы слышал только тот, его дыхание было теплым и пахло синтетической едой. — Голосуй против старика, Фрэнка. Он нас всех тормозит. И против той девчонки, что все время плачет. Сары. Нам нужны бойцы, понимаешь?
Виктор молча, тяжело кивнул, его лицо стало решительным.
Затем Алекс подошел к другой группе. — Ребята, Лина — медик. Она неприкосновенна. И Марк, хоть и псих, но в технике шарит. Надо их защитить. Давайте сольём Фрэнка и… ну, скажем, Еву. Она тихая, всё равно от неё толку ноль.
Он двигался между ними, как ткач за станком, сплетая паутину недоверия, подлости и страха. Он не просто предложил голосование. Он его срежиссировал.
Процедура была быстрой и уродливой. Скомканные бумажки бросали в пустую коробку из-под пайка. Алекс с деловитым видом их разворачивал и громко, четко зачитывал имена.
— Фрэнк. Сара. Ева. Фрэнк. Фрэнк. Сара…
Победили Фрэнк, пожилой бухгалтер с вечной одышкой, и Сара, та самая девушка, что обвиняла Марка. Они набрали по четыре голоса.
Они смотрели на остальных с немым, животным ужасом. Фрэнк тяжело дышал, прижимая руку к груди. Сара беззвучно плакала, ее плечи мелко тряслись. Те, кто только что приговорил их, отводили глаза, испытывая грязную, тошнотворную смесь облегчения и стыда. Первоначальное единство, рожденное общей трагедией, было уничтожено. Теперь каждый был сам за себя.