Чтение онлайн

"Эх, сейчас бы пожевать...
– подумал он с тоской.
– И покурить..."

***

Еду принесли лишь утром в понедельник. Это был кусок черного хлеба и жидкая похлебка, на дне которой лежали два кусочка картошки и три макаронины, а на поверхности плавали несколько желтых пятен жира.

Глава тридцать третья

Примерно в то время, когда корреспонденты областной газеты тужились, закрывая вторничный номер, Стасика пригласили на допрос.

Заросшего щетиной, с воспалёнными глазами, изможденного донельзя, Полонского привели в комнату, где стояли обшарпанный стол и пара стульев. За столом восседал мужчина в штатском, изучая какие-то бумаги.

– Присаживайтесь, Станислав Алексеевич, - сказал он, широким жестом указывая на стул.
– Я - майор Бубенчиков, городская прокуратура.

– Сперва я хотел бы заявить протест, - сказал Полонский, опираясь на спинку стула.
– По поводу бесчеловечного обращения с задержанным. Меня двое суток прессовали, не давая пить и есть. Один раз избили. Кроме того, была сделана попытка подселить ко мне двух педерастов. Я уцелел просто чудом.

– Напишите жалобу на фамилию начальника тюрьмы, - посоветовал майор.
– Разберёмся.

Стасик махнул рукой.

– Догадываюсь, чем все закончится. Стандартная отписка будет примерно такого содержания: служебное расследование не подтвердило факты, изложенные в жалобе.

– А вы все-таки напишите, - настаивал Бубенчиков.
– Прямо сейчас. Один экземпляр мне, другой я пущу по инстанциям… А теперь у меня есть к вам несколько вопросов.

"Что-то я не понимаю, какую игру он ведет...", - подумал Стасик.

– Я буду отвечать только в присутствии своего адвоката!

– А говорят, будто журналисты - небогатые люди...

– Редакционного адвоката, - уточнил Стасик.

– Станислав Алексеевич... Видит Бог, я хочу вам помочь, а вы голливудских боевиков насмотрелись... Что вы можете сказать по поводу холодного оружия, обнаруженного во время обыска?

– Что вы называете холодным оружием? Топорик, которым я за пару дней до обыска кости на бульон рубил? Несколько кухонных ножей заводского производства и купленных еще во времена Советской власти? Нож-бабочка? Она по всем признакам не является холодным оружием... Хотите, я покажу на Центральном рынке, у кого я ее купил? Дней пять назад, проходя мимо, я видел и продавца, и подобные ножики... А может вас интересует бейсбольная бита? Они в свободной продаже. Иметь ее - не преступление.

– А что вы скажете о наркотических препаратах, обнаруженных в вашей квартире?

Голос у него при этом был такой, что у Стасика захолонуло сердце. Неужели менты вписывали в графу что-нибудь вроде полкило марихуаны?

– Что вы называете наркотиками?

– Димедрол, тазепам.

– Это не наркотики. Это легальные лекарственные препараты, купленные в обычной аптеке без рецепта. У меня работа нервная. Иногда надо расслабиться. Одни водку пьют для релаксации. Я, конечно, не трезвенник. Журналист-трезвенник - это белая ворона. Исключение из общего правила. Я выпиваю иногда - в меру. А если стрессовая ситуация, могу перед сном расслабиться, выпив корвалола, димедрола или тазепама.

– Как вы думаете, чем руководствовалась прокуратура, выписывая ордер на проведение обыска в вашей квартире?

– Это вы у меня спрашиваете?! Вы - работник городской прокуратуры. Позвоните в районную, узнайте и мне, пожалуйста, расскажите. Меня самого трое суток любопытство гложет.

– А предположения есть?

– Конечно. Это задержание - а вернее будет сказать провокация - связана с мой профессиональной деятельность. Кому-то я в ментовке на ногу наступил.

– Кому именно?

– За восемь лет я столько критических публикаций посвятил работникам милиции, что список будет слишком большим.

– Мы несколько отвлеклись от сути дела, Станислав Александрович. Наши эксперты подсуетились. Уже есть результаты судебно-криминалистической экспертизы. Кровь на топоре не человеческая. Она принадлежит крупному рогатому скоту. Нож-бабочка не является холодным оружием. Другие ножи - тоже. Следов крови на них не обнаружено. По мокрым делам - согласно базе данных - они не проходили. Учитывая вышеизложенное, а так же то, что за вас поручился трудовой коллектив, я принял решение прекратить уголовное дело. Вы свободны.

На секунду Стасику показалось, что он ослышался.

– Свободен? То есть... я могу идти?

– Я выпишу постановление и - да, можете идти.

– Так, значит, трудовой коллектив за меня подписался? Надо же... Спасибо хоть за это...

– Кстати, Станислав Александрович... Это ваша статья?

И следователь эффектно положил на столешницу журнал "Криминальная Россия", раскрытый на середине.

– Можно?
– спросил Полонский и взял журнал.
– Молодцы ребята. Оперативно сработали, с колёс.

– Вы правда с Михеем виделись?

– А что?

– Ничего. Рисковый вы человек.

– Работа у меня такая, - буркнул Стасик, возвращая журнал.
– Когда в станице Обливской была эпидемия, я поехал. Причем это было в самом начале. Люди умирали страшной смертью и никто не знал, от чего. Собственно, до сих пор толком никто не знает. На конго-крымскую геморрагическую лихорадку в принципе похоже, но клиническое течение болезни все же отличается. Скорее уж это ослабленный вирус Эбола... А когда в Волгодонске дом взорвали, я тоже поехал. До часа ночи с ментами на руинах скубался. Они гнали, а я не уходил...

– Интересная у вас работа, - сказал майор.
– Завидую.

– А чему завидовать? Вот вы сюда сами пришли - на работу, а меня позавчера после бессонной ночи приволокли. Да еще двое суток прессовали... В отличие от вас, до пенсии я вряд ли доживу.

– Поживем - увидим, кто доживет, а кто - нет, - сказал майор. Он достал бланк из портфеля, заполнил, расписался и вышел из комнаты, сказав: - Одну минуту.

– Можно?
– спросил Полонский, указывая на початую пачку "Донского табака". Зажигалка лежала рядом.
– Я два дня не курил.

– Да, пожалуйста, - сказал следователь уже на пороге, через плечо.
– Курите.

Затянувшись, Стасик снова взял в руки журнал, читая свой собственный очерк. Правка была минимальная и очень деликатная. Молодец, Олег. Буду в Москве, поставлю коньяк...

Бубенчикова не было минут десять. Он вернулся на третьей сигарете.

– Любуетесь собой?
– спросил он.

– Ага, - сказал Полонский.
– Это лучшее, что я написал в этом году.

– Вещи какие-нибудь остались в камере?