Чтение онлайн

Модусы импликации субъекта в дискурсе Фуко связывает с феноменами прерывания бесконечного процесса накопления знаний. По его мнению, эпистемологический анализ должен основываться не на автономности языка и способов языковой референции, а на исследовании детерминирующей роли исторических и социальных систем, переходы между которыми суть разрывы в преобразующей работе теоретической мысли. Эти разрывы Фуко рассматривает как место проявления субъектного начала, вносящего новый способ действия в привычные релятивные последовательности телеологических схем. Иначе говоря, присутствие субъекта познается не по линейной логике и прагматике описаний реальности, а по разрывам и "прорехам" последних.

Субъект подобен не ткачихе, производящей ровное полотно знания и понимания, а вооруженному мечом воину, разрывающему это полотно в тех местах, где оно не конгруэнтно его субъективному представлению о мире. История мысли, познания и философии множит разрывы и взыскует прерывности, тогда как сама мысль, движущаяся и развертывающаяся, обладающая устойчивыми психологическими структурами, таких разрывов избегает. Личность – совсем не то что документ, первая есть субъект интерпретации, второй – ее объект. Дискурс выступает в качестве основы того и другого, интерпретирующей инстанции и интерпретируемой области, означаемого и означающего одновременно – в зависимости от точки зрения его автора.

Такая трактовка субъекта совпадает с системой представлений структурного психоанализа. Авторские функции, выделенные Фуко, аналогичны механизмам "первичного процесса", определяющего режим деятельности бессознательного и тем самым намечающего практическую схему структурной организации данных опыта. Статус субъекта определяется артикуляцией последнего в совокупности означающих, составляющих дискурс, а функция "автор" распределена между субъектом и Другим (в лакановском понимании смысла этого термина).

Эпистему (доминантную гносеологическую идею) творчества Фуко можно назвать текстуализацией мира. "Структура прежде всех других структур", по законам которой конституируются и функционируют все элементы универсума, носит у него бессознательный языковый характер, предопределяя весь континуум мышления и поведения людей определенной эпохи. Сводя все виды человеческой активности к системе дискурсивных практик в рамках определенного проблемного поля, Фуко рассматривает "набор текстов", описывающих действительность, как полноценную ее модель. В основе последней – специфическое языковое мышление, "всюду проникающая дискурсивность", которая неосознаваемым для человека образом предопределяет нормы его восприятия окружающего мира, деятельность, объекты познания, систему ценностей и т.п.

"Дискурсивные отношения, – пишет Фуко, – не являются внутренне присущими дискурсу, они не связывают между собой концепты и слова, не устанавливают между фразами и пропозициями дедуктивные или риторические структуры. Вместе с тем отношения, которые его ограничивают или навязывают ему определенные формы, или принуждают выражать определенные вещи, не являются и чем-то внешним по отношению к дискурсу. Все они в каком-то смысле располагаются в пределе дискурса, они предлагают ему объекты, о которых он мог бы говорить, они определяют пучки связей, которым дискурс должен следовать, чтобы иметь возможность говорить о различных объектах, трактовать их имена, анализировать, классифицировать, объяснять и проч. Эти отношения характеризуют не язык, который использует дискурс, не обстоятельства, в которых он разворачивается, а самый дискурс, понятый как чистая практика" (64, с. 47, выделено мною – Н.К.).

Как явствует из изложенного, работы Фуко открывают целую философскую традицию осмысления мира как системы дискурсивных практик и порождаемых ими текстов. Сходных и почти столь же радикальных представлений придерживается другой классик структурализма и постмодерна – Р.Барт. Вводя системообразующее для анализа дискурса и текста понятие письма, Барт рассматривает последнее как специфическую форму реализации намерений автора, поначалу укорененных и замкнутых в пределах нейтральной языковой природы, превратить свой текст во всеобъемлющий знак и – шире – в способ выбора определенного типа человеческого поведения. "Язык и стиль – слепые силы; письмо – это акт межчеловеческой солидарности. Язык и стиль – объекты; письмо – функция: оно есть способ связи между творением и обществом, это литературное слово, преображенное благодаря своему социальному назначению, это форма, взятая со стороны ее человеческой интенции" (7, с.312). Различные типы письма являются разными способами закрепления тех или иных социокультурных представлений, причем дешифровка последних осуществляется, по Барту, с учетом коннотативной семантики составляющих текст слов и выражений.

Рассматривая письмо и текст как полноценные аналоги социальной (семиотизированной) действительности, Барт подчеркивает принципиальную многозначность входящих в них элементов. Любой текст, указывает он, обладает двумя планами (планом содержания и планом выражения), и каждый из них может выступать в качестве элементов вторичной семиотической системы, экстенсивной по отношению к первой. В результате перед читателем две системы, как бы вставленные одна в другую, но в то же время и различные. Если план содержания служит означающим по отношению к плану выражения, то это коннотативная семиотика, в противоположном случае мы имеем дело с метаязыком. Таковы два основных пути удвоения знаковых систем:

Коннотация Метаязык

Коннотативные и метаязыковые смыслы имеют латентный характер (Барт пишет, что они паразитируют на словах и выражениях естественного языка), они множественны и "летучи" – могут с легкостью изменяться, переходить друг в друга; зачастую коннотативная семантика полностью преобразует первичный смысл высказывания или текста. В силу своей изменчивой природы такие дополнительные, добавочные значения и смыслы открывают громадный простор для ничем не стесненного семиозиса. Именно учет коннотативной семантики лежит в основе весьма эффективного способа терапевтического воздействия, основанного на бартовской парадигме текстового анализа (см. 31, гл. 9).

Метаязыковый уровень дискурса образует "сплошную нерасчлененную массу", миф, который, по мнению Барта, выполняет в современном обществе идеологические функции. "Идеология как таковая воплощается с помощью коннотативных означающих, различающихся в зависимости от их субстанции. Назовем эти означающие коннотаторами, а совокупность коннотаторов – риторикой: таким образом, риторика – это означающая сторона идеологии" (7, с. 316). Барт показывает, что идеологические образования имеют характер мифа. Мифологические структуры коренятся в коннотативной семантике дискурса. Коннотативные смыслы образуют элементы, узоры структуры, невидимость которых отнюдь не отменяет их действенности. Проведенный Бартом анализ современных мифов, точнее – мифосозидающей функции нынешнего массового сознания показал, сколь важное место в этом процессе занимает бессознательное.

Функциональное назначение такой мифологизации действительности является двояким. С одной стороны, бессознательно миф направлен на деформацию реальности и имеет целью создать тот образ мира, который совпадал бы с нереалистическими ожиданиями носителей мифологического сознания; с другой – миф чрезвычайно озабочен сокрытием собственной идеологичности. Как указывает Р.Барт, всякая идеология хочет, чтобы ее воспринимали не как одну из возможных точек зрения на мир, а как единственное (ибо единственно правильное) его восприятие. Имплицитный, само собой разумеющийся характер мифологизации реальности связан с тем, что социально-политический миф, как и любой другой, “стремится выглядеть не “продуктом культуры“, а “явлением природы“; он не скрывает свои коннотативные значения, он их натурализует и потому вовсе не случайно паразитирует на идеологически нейтральных знаках естественного языка: вместе с наживкой, которой служат эти знаки, он заставляет потребителя проглатывать и крючок идеологических смыслов“ (7, с.18).

Формируемая мифом модель мира есть еще одна форма объективации психической реальности как всего, что кажется людям реальным или несет в себе силу реальности. Мифологизация действительности с легкостью и незаметно для субъекта трансформирует любую объективную картину событий. Миф “бесконечно суггестивен“, подчеркивает Барт, – у мифа, как известно, имеются формальные границы, но нет субстанциальных. Мифом может стать все, что покрывается дискурсом. Любые, самые фантастические представления о реальности могут явно или скрыто опосредовать мировоззрение и мировосприятие. Однако в качестве субститута смысла любая мифологема обладает чувственной реальностью, ведь мифологическое мировосприятие – это древнейшая форма концептуализации действительности. Смысловое пространство мифа является завершенным, им постулируется определенная система представлений, он превращается в форму, форма же “не уничтожает смысл, а лишь обедняет, дистанцирует, держит в своей власти. Смысл вот-вот умрет, но его смерть отсрочена: обесцениваясь, смысл сохраняет жизнь, которой отныне и будет питаться форма мифа“ (7, с. 82).