Чтение онлайн

Якобу этого было более чем достаточно. И все же он чего-то ждал, на что-то надеялся. Что она изменится? Что все, что она говорит, — неправда? Она слегка отстранилась, когда он неожиданно протянул к ней руки.

— Не вздумай меня целовать, еще размажешь губную помаду!

Он почувствовал в этих ее словах юмор висельника, которого у него самого было с избытком, однако слышать такое от Минки было жутко. И все-таки у Яки хватило сил спросить:

— Чей это ребенок, Минч? Я не могу поверить…

Она презрительно скривила губы и беспощадно ответила:

— Пусть это тебя не волнует, разумеется, он мой. Не стала бы я убивать чужого. — Судорожно протянув ему руку, она неожиданно сказала: — Если хочешь чего-нибудь добиться — вернись в город, Якоб. Твой дом в городе, не в горах. А обо мне не думай. Когда вернусь из тюрьмы, пройдут годы. Тогда и я буду старая. Богатства у меня и сейчас нет, а к тому времени и красоты не будет. А одной любви, Якоб, сдается мне, для жизни слишком мало. Одной любовью не проживешь. — Он пытался отнять у Минки руку, хотел еще поговорить с ней, но она, пожимая ему руку, прошептала: — Прощай, навсегда, Якоб! — Повернулась и пошла к людям.

А Мирко увел Алеша в заднюю комнату трактира.

— Хочу поговорить с тобой начистоту, Алеш, — заявил он.

— Наконец-то, — усмехнулся Алеш, — после того, как ты так долго играл в прятки, «жених».

Мирко, этот красавец из управления внутренних дел, сердито прикусил губу:

— Ты-то должен понять, что я при исполнении служебных обязанностей. Я и так позволил вам веселиться всю ночь.

— Какое великодушие! — воскликнул Алеш. — А ведь ничего другого тебе не оставалось; не будь нас там, Минка была бы арестована, но и сегодня ты знал бы ровно столько, сколько вчера.

Мирко кусал губы: Алеш был прав, и это злило его. Едва сдерживая гнев, он заявил:

— Ты пойдешь со мной, Луканц!

Алеш удивленно посмотрел на него.

— Не именем закона, надеюсь?!

— Именем правды, если хочешь. Ты нужен нам. Ты многое знаешь. Ребенок не Минки. Если она тебе дорога и ты хочешь, чтобы она скорее вернулась… Ведь ты ее любишь, а она тебя любит… Ты придешь к нам и все расскажешь, Луканц.

— Ты занимаешься и расследованием любви? — усмехнулся Алеш. Он не ждал ответа, зная, что не получит его, и потому продолжал решительно: — Хватит с вас и того, что вы знаете. Все равно, вы кого-то осудите. Даже если бы я знал все, тебе я бы ничего не сказал. — Он придвинулся ближе к Мирко и доверительно сказал: — Да, я люблю ее и буду ждать. Но спасать — не буду, по крайней мере такой ценой — не стану.

Тогда Мирко швырнул ему в лицо свой последний довод:

— Ты коммунист и не станешь прикрывать чужих преступлений. Ты придешь к нам и поможешь, как это положено члену партии, Луканц!

Алеш едва удержался, чтобы не кинуться на парня с кулаками.

— Знаешь что, — гневно ответил он, — у меня другое представление о некоторых преступлениях, чем у тебя, вернее, о некоторых преступниках. Я сказал: хватит с вас того, что вы знаете и что она вам сама скажет. Судите ее. А я приду на суд защищать человека, а не преступление. — Он повернулся и пошел к людям; все разговаривали только о Франце Яковчихе.

На Урбан возвращались под звуки пьяной песни, однако певца не было видно, — его скрывали частые повороты дороги. Но, прислушавшись, Яка догадался и сказал шедшему впереди Петеру Заврху:

— Это Рок,

НЕРЕШЕННЫЙ СОЦИАЛЬНЫЙ ВОПРОС

нашего времени и наших краев, о котором мы, честно говоря, совершенно позабыли. — Этим он хотел задеть Алеша Луканца и потому говорил едко и громко.

Виктору не надо было называть певца: он слишком хорошо знал голос своего батрака, который даже дома охотнее пел, — разумеется, в пьяном виде, — чем говорил. В Викторе пробуждалось странное ощущение, которое начало его беспокоить: мир словно бы проносился мимо него, оставляя после себя лишь чувство полной беспомощности.

Яка ускорил шаги, желая догнать Луканца, который явно хотел побыть в одиночестве: у него было над чем поразмыслить. Взяв его за руку, словно девушка парня, Якоб начал изливать свою тоску в горьких словах:

— Проклятье, похоже, всем этим происшествиям и несчастьям, которые начались в пятницу, и конца не видно. Вот и пение Рока свидетельствует о том, что у нас будет еще не один повод для неудовольствия. По правде говоря, Луканц, я и без того зол. — Он не нашел выражения, более точно характеризующего его настроение. Яка никак не мог забыть слов Минки о том, что он слишком стар и уже не напишет ничего стоящего, хотя и понимал, что она говорила это в момент глубокого отчаяния. — Солнце уже клонится к Урбану, — продолжал он. — А я собирался разлечься на травке, заложив руки под голову, и призвать печаль в сердце и белые облака на небо! — Он захохотал нарочито громко и ожесточенно, так что священник невольно оглянулся на него. Алеша удивил его смех. А Яка добавил: — С облаками мне теперь советоваться не придется.

— Мог бы с людьми посоветоваться, — запальчиво ответил ему Алеш, — если тебе так нужны советы.

— Минка уже дала мне весьма полезные советы, — воскликнул художник.

— Уже дала? — повторил Алеш, не глядя в его сторону.

— Она любит тебя, — с завистью и горечью произнес художник, — тебя и ваши воспоминания, они сильнее тех, что связаны со мной. Честно говоря, Алеш, мне кажется, я или сломался, или переродился. Стану гуманистом!

— Коли уж ты выбираешь, — в тон ему язвительно ответил Алеш, — желаю тебе переродиться. Если это возможно для тебя, разумеется. А вообще-то нам всем следовало бы переродиться, — проворчал он, освобождаясь от руки Якоба.

Тот утвердительно кивнул. Слова Алеша задели его, и у него вырвалось отчаянное:

— Она мне сказала, что я слишком стар для нее, мне, мол, надо поискать себе вдову. А ее не ждать. — Алеш стал вслушиваться; Яка продолжал: — И все-таки я вернусь сюда, когда под Урбаном зацветут черешни. Она будет на свободе и станет думать иначе. От пустоты в душе и отчаянья человек иногда делает глупости — почему бы ей не прийти ко мне? Если ее не будет летом, вернусь будущей весной. Стану приезжать каждую весну, Алеш. Времени хватит, мне уже нечего терять на этом божьем свете. — И опять у него вырвались слова, которые потрясли Алеша: — Знаешь, эти убийства детей матерями… Здесь нужно судить кого-то другого или что-то другое, не знаю что. Скорее бы я осудил отца, который убивает ребенка уже тем, что отказывается от него; а над судьбой матери можно рыдать. Когда вернешься к политике, Алеш, скажи вашим людям, вашему социализму, пусть они сделают ключик, самый обыкновенный, которым можно будет открыть дверь в такую жизнь, где женщины вообще перестанут думать о чем-то подобном. Иначе им лучше вовсе не рожать. Искусство уже не сможет сделать такого ключика. Оно, дорогой Алеш, — да и то в редких случаях — превратилось всего-навсего в платочек, которым мы вытираем заплаканные глаза. Ключи к жизни можете делать вы, конечно, если захотите. И скажу тебе, Алеш, понадобится чертовски много ключиков. Вот, и для таких людей, как этот Рок, тоже надо найти калитку в жизнь, — и Яка кивнул в сторону долговязого, сухощавого батрака Рока, который, не переставая горланить, маячил перед ними, — пиджак накинут на плечи, шляпа сдвинута на затылок.

Хозяина Петера Заврха охватил священный гнев, когда он увидел батрака, а тот остановился, чтобы рассмотреть шедших за ним следом людей.

— Эге, — воскликнул батрак, — смотри-ка, это идут мои господа и сколько их… — Рок снял шляпу и замахал ею, словно кого-то отгоняя или предостерегая. — А теперь поговорим, парни, дальше так дело не пойдет. Дорогой Петер, священник, подожди-ка, дай мне руку и пойдем вместе, потолкуем, знаешь, и я тоже стал человеком!

— Apage![14] — возмутился Петер Заврх, который не смог совладать с собой. События последних дней потрясли его, перепутав все его мысли. — Я тебя не звал.

Виктор подошел к Року и сказал как мог спокойно:

— Если ты не совсем сошел с ума, Рок, иди в Раковицу, а завтра потолкуем.

Поскольку к ним подошли художник и Алеш, Рок уцепился за них:

— Видишь, Алеш, верно ты говорил: теперь у всех есть права. Я ходил в комитет, там мы обо всем поговорили, целых полдня писали и подписывали, и скажу я тебе, парень, Виктора теперь прижмут, кровавыми слезами будет плакать. Зато Рок получит свое: каждый месяц первого числа почтальон будет приносить ему готовенькие денежки, четыре тысячи с мелочью. Виктор! — Рок явно поддразнивал хозяина Раковицы и священника, — теперь мы можем поговорить о том, сколько ты мне будешь платить за работу. Знаешь, Виктор, — Рок словно показывал свою уступчивость и даже положил на плечо хозяину руку, которую тот сразу стряхнул, — тебе придется заплатить штраф, но я верну тебе часть того, что мне выплатят за прошлые годы, а потом…