Чтение онлайн

Тут в разговор вмешался Чемажарьев:

— Я тебя не знаю, никого из вас не знаю. И не знаю, зачем вам нужно задевать меня, если я никого не тронул?! Терять мне нечего. Малку? Если она будет обо мне заботиться, ей будет неплохо. Ну а если я ей придусь не по нраву, не стану ее неволить. Вернусь в долину.

— Что ты, зачем мне искать другого! — воскликнула Малка. — Я буду тебя любить, буду заботиться о тебе; правда, у меня нет ничего, кроме крыши над головой да коровенки…

Алеш Луканц перебил ее:

— Никто над тобой не издевается, Чемажарьев. Не обижайся на нас, это нас тоска загрызла. Может, Малка и заслужила, чтобы ей дали по голой заднице… Да ведь что поделаешь, и Малке нужно жить, это она справедливо сказала. Ну, будьте счастливы и не обижайтесь!

— Чего тут обижаться! — великодушно воскликнула Малка. — Все мы люди, каждый может обмишуриться.

А Яка не преминул дать Чемажарьеву совет:

— Это не беда, что ты не видишь, Франце. Если что будет не так, палка у тебя есть, возьми да и ударь наугад, авось попадешь, куда надо.

— Ну нет, — Малка покраснела, поняв смысл его слов, — такое не понадобится. Я умею любить, Яка, поверь мне. Только ведь и нищим жить надо, ничего не поделаешь.

— Дай бог тебе счастья, Малка. А что касается твоего сердца, можешь время от времени приглашать меня, я пощупаю, хуже ему или лучше. — И Яка добавил: — Да и нарисовать я его не откажусь, твое сердце, Малка, вместе со всей упаковкой! — И он поспешил за Алешем, который уже шагал дальше, за Раковчевыми.

— Действительно, — болтал художник, — в ней есть нечто непостижимое, она так и кипит жизнью — цветущее лицо, здоровое тело, а сердце — никуда не годится, и при этом такая неистребимая жажда жизни!

— Мне кажется, — заворчал разочарованный Алеш, — ты самый обыкновенный убийца. Убиваешь людей, и это им даже нравится, потому что ты убиваешь их так мило, что они этого не замечают. — Неожиданно он обернулся к нему и окинул внимательным взглядом. — А теперь скажи мне, только совсем откровенно скажи, ты бы и правда взял Минку с собой как жену, а не как игрушку, если бы она была свободна и если бы она этого захотела?

Удивленный вопросом Алеша, художник замедлил шаги, сверкнул глазами в его сторону, потом засмотрелся на далекие горы.

— Глупости ты спрашиваешь, Алеш! Если б захотела, она сегодня была бы далеко отсюда. — И продолжал с болью и теплотой: — Веришь, она нужна мне. Мужчины женятся не только из-за любви, а для того, чтобы женщины рожали им детей, вели хозяйство, стирали белье. А я искал Минку, чтобы успокоить свое сердце. Понимаешь, Минка умеет вдохновить человека, с ней даже бесталанный может открыть в себе талант… Однако поспешим: нерешенный социальный вопрос — милейший батрак Рок — уже наступает нам на пятки!

Рок в самом деле догонял их, но на пути он неминуемо должен был натолкнуться на Малку и ее слепого.

— Малка, Полянчева! — воскликнул он. Потом онемел, заморгал глазами, трезвея еще стремительней, чем в тот момент, когда Петер Заврх отказал ему от службы. — Что я вижу? С тобой мужчина? Надеюсь, не жених, Полянчева?

— А почему бы и нет? — ответила Малка и снова покраснела. — Жених, Рок. Что поделаешь, при моей нужде такой случай упускать нельзя. — Не переставая мигать, Рок разглядывал жениха. К своему удивлению, он заметил, что тот слеп, и заморгал еще сильнее.

— Малка, — он кивнул в сторону слепого. Она поняла, о чем он, даже не оборачиваясь на Чемажарьева. Хотела ответить Року, но тот опередил ее; говорил он с насмешкой: — А ты мне велела к тебе заглянуть. Я получу пенсию, Малка, небольшую, понятно, но посмотри на мои руки… Я ведь могу работать. И говорю тебе, парень, заработать сумею. А работа найдется, парень. Или ты думаешь, мои руки ничего не стоят?!

— Конечно, стоят, — ответила Малка. — И пусть тебе получше живется, Рок. Даст бог, и я как-нибудь перебьюсь.

Это еще больше взволновало Рока.

— Значит ты так повернула, Полянчева, — возмутился он. — Зачем же ты мне обещала?!

— Что я тебе обещала, Рок? — спокойно переспросила она.

— Выйти за меня замуж!

— Господи боже! — удивленно воскликнула она. — Да ведь я тогда хоронила мужа и даже думать об этом не могла.

— А это кто? — Рок указал на инвалида: — Не муж?

— Что ему надо? — спросил Чемажарьев. — Он что, собирается приказывать, что и как…

— Уходи, Рок, — попросила Малка, — и будь счастлив! Ты же сам говоришь, что получишь пенсию, руки у тебя хорошие… Торопись, а то отстанешь от своих!

А Рок все не мог прийти в себя от ее коварства.

— Малка! — окликнул он ее.

— Чего тебе? — спросила она с беспокойством.

— А вот что, — Рок трижды плюнул ей под ноги, повернулся и пошел прочь.

— Рок! — обиженно закричала она. — Рок! Совести у тебя нету, Рок! Хотел на мне жениться, а теперь плюешь на меня. А сам не подумал о том, что Малке надо жить, как и всем другим. Ты здоров, в Раковице у тебя есть угол, вот и в социальном отделе тебе помогли… — И она что-то шептала, обиженная и рассерженная, в то время как Рок поспешно шагал по дороге, громко ругая весь свет, начиная со священника и художника и кончая Малкой Полянчевой.

А та со слезами на глазах взяла Чемажарьева за руку и, перейдя дорогу, остановилась с ним возле лиственниц.

— Тебя обидели, — сказал Франце. — И зачем это нужно — обижать человека. Чтоб им…

— Ничего, ничего, — ответила она, тряхнув головой. — Пройдет. Может, я и впрямь заслужила… — призналась она и добавила: — Да ладно, хватит об этом. Я так боялась встретить именно этих людей. И видишь, они-то и появились. Ну, ничего, — она уже успокаивалась, — как-нибудь проживем. Я буду о тебе заботиться, тебе будет хорошо… Видишь, вон там мой дом! — она показала в сторону гор, за Подлесу. — Он небольшой. Почти лачуга. А внутри хорошо! — Она заговорила увлеченно. — У меня побелено, ни грязи, ни паутины не найдешь, не то что у некоторых. Нигде ни пылинки, и окна всегда чисто вымыты. А перед домом у меня цветы, и на окнах тоже цветы; я развожу гвоздики, у меня их несколько сортов, такие высокие и цветут как, — загляденье! Вон тот участок — мой, я там сажаю картошку, фасоль, огурчики, а рядом пшеничку. Всего понемножку, — усмехнулась она, перечислив свое скудное богатство. — А внизу луг, оттуда я каждый день приношу траву для коровушки. Вообще-то с сеном у нас туговато, особенно если засуха. Наверху лес, не больно густой, но без дров не останешься. За лето заготавливаю несколько вязанок хвороста, на растопку. На дрова приходится срубить бук-другой. Осенью нагребу листьев, на целый год хватает. А тут, внизу, в котловине, Подлеса. А вокруг горы, зажали ее со всех сторон… Знаешь, сердце радуется, когда идешь из долины и остановишься здесь, возле лиственниц, отсюда открывается такой вид на деревню. А всего красивее, веришь, она весной, вот как сейчас, все словно цветущий куст, а сквозь него проглядывают серые крыши домов. И голуби летают над деревней, всегда летают. По воскресеньям здесь на удивление спокойно — ничто не шевельнется, никто не кричит, никто не работает. Только наверху, на дороге, видишь людей; одни приходят, другие уходят. Уходят, — усмехнулась она, — и не возвращаются. Я все думаю, сейчас в Подлесе люди совсем другие, чем в мои детские годы. Тех осталось очень уж немного. Раньше народу было полным-полно, особенно по воскресеньям. Потом стали уходить, из каждого дома по одному, а то и по три, четыре. В долину, на фабрики. Девушки, парни обзаводятся там семьей. А если и не обзаводятся, все равно остаются в долине. Ниже деревни — поля. Повсюду регеля, а на лугах еще и сеновалы. А в той стороне одни только склоны и долины. Там текут ручейки, совсем маленькие, зато уж как они журчат! Внизу глубокие ущелья, такие обрывистые, что лучше обходить их стороной. А там леса, видишь эти лиственницы? — воскликнула она и восторженно сжала его руку.

— Вижу, — тихо ответил он.

— Красивые, да? — спросила она.

— Красивые, — откликнулся он.

И вдруг она взглянула на него, ей показалось, что он ее не слушает. Но прежде чем посмотреть в его стеклянные глаза, которые ему сделали в больнице, она вспомнила: да ведь он слепой. У Малки изменился голос. Чемажарьев почувствовал эту перемену. Сказал тихо:

— Теперь ты по-другому говоришь, Малчи. Почему ты перестала так рассказывать?

— Да ведь я рассказываю, — ответила она и правда попыталась продолжать. — Видишь, там, справа, Урбан. Церковь видна плохо, она тут, на распутье… — Она замолчала, потом сказала медленно, с трудом, потому что у нее сдавило горло. — Не могу больше, не могу, не сердись на меня.