Чтение онлайн

Чтобы спасти от гибели не в меру страстного брата, к Анджело приходит Изабелла (Евгения Крегжде), собирающаяся постричься в монахини. Поначалу исполненный праведного гнева наместник глух к её мольбам. Но девушка, даже не пытающаяся предложить ему самую ходовую валюту для «выкупа», пробуждает в никогда никого не любившем мужчине вожделение, гораздо более острое, чем то, что может спровоцировать изощрённое кокетство. И праведник падает в объятия греха, предлагая Изабелле продать за свободу брата собственное тело. Крегжде хоть и молода, но несколько дотуминасовских работ свидетельствуют о том, что в её силах передать глубокие переживания, не прибегая к внешним эффектам. Увы, роль Изабеллы являет собой череду истерик разной степени интенсивности. За криком голоса души совершенно не слышно.

Изабелла наивно полагает, что брат её не согласится купить жизнь ценой чести сестры, и отказывает Анджело. Но Клавдио, поначалу пытающийся быть благородным, умирать всё-таки не хочет и уговаривает сестру взять на душу грех, который и грехом-то не будет, поскольку порождён не похотью, а насилием. Вот бы где развернуть психологическую баталию между персонажами, но актёры проводят эту сцену только как иллюстрацию к режиссёрскому постулату «все люди сво…». Переодетый монахом герцог проникает в темницу, узнаёт об ультиматуме своего ставленника и предлагает Изабелле идеальный выход из ситуации: вместо неё к сластолюбцу пойдёт некогда брошенная им Марианна, которая его до сих пор любит. Но Анджело, не распознав подмены, всё равно отдаёт приказ о казни Клавдио, опасаясь, как бы тот, выйдя на свободу, не отомстил ему за поруганную честь сестры. И герцогу-монаху снова приходится отправиться в тюрьму, чтобы организовать очередную подмену. Голову Клавдио, затребованную наместником в качестве доказательства исполнения приговора, должна заменить голова другого узника.

По ходу всей этой истории на сцене и под ней возникает несколько весьма колоритных персонажей, правда, тоже больше «иллюстрации», чем люди из плоти и крови (самым естественным среди них оказывается Тюремщик – Артур Иванов). Но вся эта кутерьма нужна режиссёру для одной-единственной цели – опровергнуть Шекспира. Старина Вильям завершил свою пьесу счастливым финалом: Анджело разоблачён и в качестве воздаяния должен жениться на Марианне, Клавдио возвращается к своей Джульетте, получающей мужа себе и отца своему будущему ребёнку, а сам герцог предлагает руку и сердце Изабелле. Такого благолепия режиссёр вынести не в состоянии. И он делает весьма провокационный ход: выкинув весь пятый шекспировский акт, он оставляет из него три фразы герцога, признающегося в своих чувствах Изабелле, но обставляет всю сцену точно так же, как и сцену домогательств Анджело, надо отдать ему должное, решённую весьма эффектно. И плевать ему на то, что замысел драматурга пущен коту под хвост. Собственные убеждения дороже.

Ну хорошо, пусть г-н Бутусов считает наш мир помойкой. Пусть не верит в то, что во власти могут быть приличные люди. Пусть не признаёт, что хоть что-то в нашей жизни может измениться к лучшему. Из всех этих «правил» имеются исключения. И не такие уж малочисленные. Однако каждый имеет право на собственные убеждения. Только Шекспира-то зачем калечить? Кстати, елизаветинская эпоха, к коей тот принадлежал, тоже не отличалась нравственной чистотой и высокими идеалами. Но и пребывая в «мрачном, циническом» периоде своего творчества, Шекспир не отказывал ни себе, ни зрителю в праве на надежду. Пусть зыбкую, пусть призрачную, но всё-таки надежду.

Для утверждения собственного мировоззрения режиссёру даже необязательно было бы обращаться к современной драматургии, которая целиком и полностью на его стороне. Достаточно было сделать Виченцо боссом какой-нибудь компании, Анджело – его заместителем, Изабеллу – сестрой менеджера среднего звена, и всё. Тогда хоть можно было бы спрятаться за спасительное «по мотивам». Трудно заподозрить Юрия Бутусова в неуважении к Вильяму нашему Шекспиру. Но хочется…

Виктория ПЕШКОВА

Прокомментировать>>>

Общая оценка: Оценить: 4,0 Проголосовало: 1 чел. 12345

Комментарии:

Искусство

Чёрный хилиазм

ЗДЕСЬ ТАНЦУЮТ

Анжелен Прельжокаж кричит со сцены Большого театра о новом тысячелетии покоя

Мало кто знает, что не все албанцы – мусульмане; что есть такая загадочная Албанская православная церковь; загадочная настолько, насколько загадочно само Вселенское православие.

Мало кто понимает, что откровение иногда ничего не открывает, особенно если это – Откровение Иоанна Богослова. Но раз за разом смелые дерзают разобрать слова, услышанные ссыльным с острова Патмос.

Впечатляет «Апокалипсис» Копполы, но американский режиссёр спутал христианство с язычеством, которое убивает старого бога и провозглашает новым убийцу. Прельжокаж оказался ортодоксом – ему, албанцу, живущему во Франции, наверное, вспомнились эпизоды и дух семейного православия. Он изложил своё балетное «откровение» такими же высокими и смутными словами, какие были свойственны Апостолу любви.

Если мы обратимся к последней книге Нового Завета, то узнаем, что она не только одно из самых поэтичнейших произведений мировой культуры, но и одно из самых герметичных: в ней о тайных событиях говорится не только тайными изречениями, но и содержится тайна тайн – фрагмент, о котором ангел говорит Иоанну: «А вот это не записывай». Кажется, именно эту лакуну решил заполнить Анжелен Прельжокаж.

Удалось ли? Не знаю, что хореографу нашептал его ангел, но сдаётся, что говоривший был изрядным пессимистом.

Откровение наполнено странными символами. В нём скачут кони разной масти; в нём ангелы трубят в трубы; в нём ломают печати и поедают книги. В нём появляется то ли саранча с жалами скорпиона, то ли скорпионы набрасываются на людей с массовостью саранчи. Падает с неба звезда, и небо изрыгает огонь; и кругом, куда ни кинь взгляд, рога и имена богохульные. В нём Жена, облачённая в солнце, противостоит Вавилону, великой блуднице. Всё это трудно воплотить в танце. Да и возможно ли?

Да. Даже если балет Прельжокажа не относить к танцу, как сделали это пуристы из завсегдатаев Большого театра.

Действительно, если Creation 2010 является балетом, но никак не балетом, достойным сцены главного театра страны. С другой стороны, если рассматривать опус «И дальше – тысячелетие покоя» в качестве бескомпромиссного высказывания, то ему самое место там, где мы его увидели.

Правда в том, что радикальные заявления никого не удивляют и не трогают, когда звучат в периферийных залах экспериментов. Когда о конце света кричит Большой театр, к этому воплю прислушаются поневоле. Другая ступень легитимации.

Прельжокаж не стал пересказывать то, что пересказать невозможно, – двадцать две главы Откровения. Автор попытался выяснить тайное, о чём велено было молчать. Ибо кажется, что это умолчание оставлено специально для размышлений во времени. Времени чтения в эпоху «здесь и сейчас».

Балет Прельжокажа – танец хотя бы потому, что люди, исполняющие его, танцуют; считают, что танцуют, пусть так. Танец это и по причине своей пограничности: он разрушает один эон и возвещает рождение нового. Танец это ещё и потому, что хотя бы один зритель согласился с данным определением.