Чтение онлайн

– Но в Театре Вахтангова всё-таки спектакль выпустили…

– Выпустили, потому что Симонов дошёл до высших лиц государства, да и вообще Вахтанговский был необычайно любим и лелеем. Но в итоге всё-таки громадное количество первоначального текста вымарали… У меня Домициан жил на Гранатовой улице, что соответствует исторической истине. Заставили переделать улицу на Каштановую. Считалось, что Гранатовая вызовет аллюзию с улицей Грановского, где жили многие члены правительства… Это были наши будни. И в это же время мы смеялись над временами Николая I, когда в поваренной книге цензор обнаружил и запретил понятие «вольный дух», хотя это имело отношение исключительно к кулинарии.

– Но ведь, Леонид Генрихович, согласитесь, как выдающийся драматург вы состоялись именно в это время – «свирепствования цензуры». Вам не кажется – такая концепция существует, – что сопротивление рождает великое искусство?

– Сопромат – это известная истина, научно доказанная. Но обратимся к классике. Я прошу исключить из рассмотрения мою скромную фигуру, потому что ко мне это не относится. Возьмём, к примеру, пьесу «Ревизор». Автор, конечно, исходил из сопротивления окружавшей его действительности. Но ведь пьеса и трёх дней не пролежала в цензуре, всё, что было сказано Николаем: «Всем досталось, а больше всего мне». Такая вещь, как «Ревизор», не могла бы состояться в условиях советской действительности, смешно даже говорить на эту тему.

– Но ваша «Римская комедия» – достаточно жёсткая вещь по отношению к власти.

– Я должен заметить, что «Римская комедия» – абсолютно точное историческое произведение, где я могу ответить за любой факт. Я не писал о тогдашних чиновниках, а Гоголь писал – в этом принципиальная разница. Потому «Римская комедия» и вышла в Москве, хотя муки с ней были невероятные. А запрещённый спектакль Товстоногова – его лучшее произведение, это была грандиозная победа постановщика. Через 18лет после запрета он написал мне в письме, что рана не зарастёт никогда. Он до «Римской комедии и после «Римской комедии» – это разные люди.

– Сейчас ведь нашлись фотоплёнки в ящике стола Товстоногова с кадрами из этого спектакля…

– Он их там замуровал, это какой-то символ – он себя замуровал… Ему сказали: запрещать мы не будем, это дело вашей партийной совести. Он остался депутатом, и поездка театра в Париж состоялась… Если бы такое сказали Ефремову или Любимову, в тот же вечер мы бы пили шампанское, отмечая победу. А Товстоногов дрогнул и простить себе не смог никогда… Мне очень трудно об этом говорить, потому что получается, будто я хорошо отзываюсь о себе, что безвкусно. Подчёркиваю, речь идёт исключительно о режиссуре, совершенной работе Товстоногова, я такой больше не видел, хоть и хожу в театр больше семидесяти лет.

– Не обидно бывает, что лавры достаются режиссёрам, а драматурга забывают? Те же «Покровские ворота», может, самое народное ваше произведение, как правило, связывают с Козаковым, вспоминают актёров, но не вас…

– «Покровские ворота» – прекрасная работа Козакова, и я был счастлив, когда он её сделал. Мы – большие друзья, бедный он, царство ему небесное, как-то тяжело умирал, эта мятущаяся жизнь между двумя странами… Я вообще не слежу особенно, сказали обо мне или нет, моё дело – дать текст, и, если он остаётся на слуху, чего я могу ещё желать?..

– «Покровские ворота» – телевизионный фильм, то есть когда-то на телевидении драматургия как явление присутствовала, да, это выдающаяся режиссура, но в основе всё-таки была пьеса…

– Замечательный, как сейчас говорят, актёрский кастинг, каждый играет то, что должен играть… У меня были и ещё телевизионные фильмы, скажем, Фокин блестяще поставил «Транзит», я ему страшно благодарен.

– В «Транзите» есть ощущение, что режиссёр не очень владеет стандартными кинематографическими навыками, но в этой неловкости есть какая-то поразительная магия. Длинноты, странные монтажные стыки сейчас воспринимаются как нечто авангардное. Начало «Транзита» – бесконечное необязательное блуждание камеры по аэровокзалу. В современном восприятии такая бесцельность кажется невозможной, но абсолютно завораживающей. Что уж говорить об игре Ульянова, Неёловой, Филозова, Зайцевой, Глузского, музыке Дашкевича… А какая поразительная сцена, когда гости сидят за столом замерев, недвижимые, и зритель только через 60 (!) секунд экранного времени понимает: они ждут, когда фотограф нажмёт спуск.

– А финальный взгляд Ульянова, это забыть невозможно – совершенно другие глаза, глаза раненого оленя!

– Выдающаяся пьеса, выдающийся фильм, забытый, полузабытый. Вообще, учитывая, что приличного современного кино практически нет, этот вакуум вполне можно заполнить старыми картинами, звучащими сегодня с какой-то особенной силой. Вот ещё один ваш фильм – «Секундомер» с Олялиным в главной роли – настоящая классика неореализма.

– Очень талантливый молодой человек Резо Эсадзе, при этом такая негромкая судьба…

– Ещё Эсадзе снял блестящую картину «Нейлоновая ёлка», прошедшую «вторым экраном»… В «Секундомере» есть странный эпизод, когда главный герой, известный футболист, покупает в букинистическом прижизненное издание Пушкина. Это он покупает или интеллектуал Зорин?

– У меня была такая страничка в биографии, я довольно серьёзно играл в футбол. Ни одна премьера не идёт ни в какое сравнение с чувством, когда после удачного матча возвращался с чемоданчиком в руке. Незабываемо.

– На какой позиции играли?

– Защитника.

– Пожалуй, этот факт говорит о вашем характере больше, чем множество литературных произведений.

– Школа бакинского стадиона кое-что дала, хочешь – не хочешь, а нужно идти встык.

– Сейчас футбол смотрите?

– Стараюсь смотреть.

– За кого болеете?

– Я в течение долгих лет очень близко дружил с Константином Бесковым. Где был он, за ту команду и болел. Он, правда, был по-своему академичен, кружева любил, но как тренер Бесков на три головы выше остальных.

– А как же Лобановский?

– Бесков к нему относился с уважением, настоящий профессионал не может по-другому. Из теперешних – очень интересный тренер Слуцкий и Красножан талантливый, приглядитесь к нему.

– Когда смотришь, как Слуцкий раскачивается на скамейке, вспоминаешь Лобановского и начинаешь верить в реинкарнацию… Наверное, драматург должен увлекаться футболом, ведь это зрелище существует по тем же законам, что и театр?

– Виктор Сергеевич Розов, сосед мой, совершенно не интересовался, а вот Арбузов ходил на футбол, Трифонов был увлечён безумно.

– А Володин?

– Абсолютно исключено, он этого не понимал в принципе.

– А что же сейчас в кино и на телевидении – есть там вообще драматургия, встречаетесь с нею?

– С ходу и не вспомнишь…

– «Школу» смотрели?

– Да, смотрел, хотя и не все серии. Это произведение способного человека. Германика нашла свой тон, а тон делает музыку. Иногда посмотришь кадр-другой, и сразу ощущение липы – мгновенно, даже объяснить нельзя почему, ну вот лажа и всё. А здесь ощущение достоверности присутствует, хотя иногда можно сделать достоверным и недостоверное… То, что происходит в школе, – намного ужаснее увиденного на экране. Опытные педагоги приводили мне примеры такой детской жестокости!.. Вот уж я не сторонник советской системы, но сравнить школу моих времён с нынешней невозможно. Да, нам забивали голову всякой мутью, люди были во многом сформированы передовицами газет, но отношения между школьниками были гораздо человечнее…