Чтение онлайн

Рассказ «У Флора и Лавра» датирован 1966 годом и тесно связан с написанным тогда же рассказом «Золотая медаль», посвящённым чрезвычайно привлекавшей Шаламова героической личности эсерки-максималистки Н.С. Климовой, а также её дочери Н.И. Столяровой – человека удивительной судьбы. Рождённая в эмиграции, окончившая Сорбонну, она приехала в СССР «на зов судьбы-беды», как писал Шаламов в стихотворении «Нерест», посвящённом Столяровой. С 1937 по 1946 год она находилась в лагерях. В конце 1950-х её взял к себе личным секретарём И. Эренбург. Роль Н. Столяровой в литературной жизни 1960-х годов широко известна, но и в судьбе Шаламова она тоже заняла важное место, о чём говорит его переписка с нею. Безымянная женщина, героиня последнего рассказа, умеющая находить удивительный контакт с животными, – это, конечно же, Столярова, о даре общения которой с «табунами лошадей» в Казахстане, «в лагерной телогрейке», говорится и в «Золотой медали». Рассказ «У Флора и Лавра» отчётливо автобиографичен – он напоминает о жизни и работе Шаламова (после Колымы) фельдшером в Якутии, близ села Томтор, а также о печальной истории с его любимой кошкой Мухой в 1960-е годы в Москве.

Рассказ тем и интересен, что он открывает Шаламова с новой, неожиданной стороны. Мрак и ужас лагеря хоть на краткий миг отходят, когда человек общается с животными, которые и напоминают ему о том, что он – человек. Читатель может ощутить, как теплеет сердце автора «Колымских рассказов» при обращении к этой теме, как взволнован ритм его философско-лирической новеллы – развёрнутого стихотворения в прозе, в глубине которого сквозь колымские и якутские метели незримо мерцает строчка любимого Шаламовым Б. Пастернака: «Звон у Флора и Лавра сливается с шарканьем ног…»

Валерий ЕСИПОВ

Варлам ШАЛАМОВ

Большая собака-овчарка не скулила. Она только взглянула в глаза хозяйки, как глядят собаки, обманутые человеком… Ибо обмануть животное – хуже, чем обмануть человека. И собака это понимала отлично. Но верная, страстная, самозабвенная служба хозяйке – всё это стало ненужным – жизнь разводила их. Собака взглянула в глаза хозяина, и этот собачий взгляд женщина запомнит на всю жизнь. Что делать? У людей есть свои дела. Пути людей и животных часто сходятся вместе, ущербы разлук – смертей, расставаний – очень велики – раны в любой час могут быть разбережены памятью. Ибо домашнее животное – кошки, собаки, лошади – включено в мир людей, участвует в решениях человека, в его поступках, судьбах, и в молениях по случаю выздоровления рабочего осла или любимой кошки нет ничего смешного и бессердечного.

Каждый хранит в памяти эти прощальные взгляды животных, зверей, птиц.

Но собака-овчарка прощалась не просто с хозяйкой.

В снежном хлёстком буране, в тёмной крутящейся снежной пыли пронёсся табун якутских лошадей. Якуты их не кормят. Летом лошади щиплют траву, а зимой «копытят» снег, как олени, доставая спасительный ягель, или уходят в нагорья, где ветер сдувает снег, и гложут там мёрзлую прошлогоднюю траву, кусты ольхи, листву и обгладывают корни деревьев. Мохнатые, косматые, грязные лошади мало похожи на лошадей.

В глубокой четырёхметровой траншее – дороге для автомашин – табун в сотню голов пронёсся бесшумно. Я едва успел отскочить в сторону – к снежному борту траншеи.

Табун исчез и что-то оставил на снегу – слишком маленькое, чтобы быть взрослой лошадью. Я подошёл ближе. Новорождённый жеребёнок, только что скинутый кобылой, ещё дымящийся теплом и жизнью. Кобыла родила на бегу, побоялась из-за холода остановиться, чтобы облизать, согреть жеребёнка, побоялась остаться одна ночью в шестьдесят градусов мороза, когда спасают только движение, потные спины соседей и бег, бег, бег. С жеребёнком остался я, но это был уже труп – полусогнутые ножки заиндевели, пока я разглядывал жеребёнка. В лошадиной здешней судьбе, жестокой, голодной и холодной, есть и жизнь, и любовь.

Я пошёл в посёлок. Там была якутская церковь в память великомучеников Флора и Лавра – изъеденные ветрами коричневые брёвна лиственницы, с трудом повторяющие какой-то куполообразный мотив на крыше церкви. Само тело церкви было конусообразное, похожее на юрту. Сейчас на входной двери висел железный замок – тут был склад, а когда-то церковь Флора и Лавра. Это ведь звериные святые, ветеринары, что ли, покровители лошадей и прочих домашних животных.

Но якутские лошади никогда не были под покровительством какого-нибудь святого – слишком уж это были несчастные, мучающиеся своей жизнью создания.

И на якутских коров тоже не глядели Флор и Лавр – коров пузатых, крошечных коров с огромным цепкими копытами, приспособленными, чтобы цепляться за выступы скал, пастись на горной крутизне, на откосе гольца, пастись, как козы, которых здесь отроду не было. Коровы и молока давали, как козы, – по литру в день.

Флор и Лавр наблюдали здесь за оленями, берегли оленьи стада. Флор и Лавр наблюдали здесь за собаками, за ездовыми псами, за охотничьими лайками. И за диким зверем наблюдали Флор и Лавр.

Разница между диким и домашним зверем в тайге – столь же, пожалуй, незыблема, как и в средней полосе России. Волк и на Севере волк. Собака и на Севере собака. Ещё ближе к человеку в тысячу раз.

Флор и Лавр наблюдали и за диким зверем – за песцами, медведями, росомахами, лисами, соболями, рысями, горностаями. Наблюдали за зайцами, чтобы не было их много и мало, и в обильные годы тушки зайцев накладывали на крышу барака зимой, как новый изоляционный утепляющий материал, открытый в Заполярье.

И за птицами наблюдали Флор и Лавр. Слушали гоготание гусей, резкое хлопанье лебединых крыльев, глухаря, куропаток рябых – всё подлежало охране, заботе.

Флор и Лавр наблюдали и за рыбой – сумасшедший нерест лососёвых пород, прыжки хариуса. Омуль, нельма, голец.

Флору и Лавру было немало дел в Якутии.

Церковь Флора и Лавра, превращённая нынче в продуктовый склад, была очень к месту в якутской тайге…

Я не знаю, что написано в Четьих минеях о жизни Флора и Лавра. Но думаю, что они были люди редкого дара общения с миром животных, птиц и рыб, обладатели одного из важных ключей, какие природа даёт человеку, разгадавшему одну из её постоянных тайн.

Мой рассказ не о якутской фауне, не о церкви Флора и Лавра. Церкви этой не существует давно. Люди, которые сохранили в себе тайную светлую силу общения с миром животных, не переводятся на земле.

Подобно тому как на свете существуют рудознатцы, строители колодцев в пустыне, обладающие тайным даром чувства воды, – живут на свете люди, обладающие даром дружбы с животными. Это не просто любители живой природы и даже вовсе не любители. Это не дрессировщики, не укротители зверей, не исследователи зоопсихологии, не научные сотрудники зоологических садов и даже не потомки охотников, которые выращивали боевых соколов для охоты царя Алексея Михайловича.

Но между этими людьми и животными существует какая-то тайная связь – не могущество, не власть, а дружба и доверие. Не повелители, не слуги, а братья и друзья.

Этой науке не учат в школах, и человек, обладающий этим светлым даром, не обязательно родится в деревне, на природе. Горожане до мозга костей, они удивительным образом постигают животных и животными постигаются. Город тут ни при чём. Эта тайна глубже городской тайны, первичней, что ли.

Шепчут ли они слова «мы одной крови – ты и я», я не знаю, но если шепчут нечто подобное хоть мысленно, то можно поражаться художественной силе Киплинга – он первым назвал этот важнейший мировой закон.