Чтение онлайн

Мы, безусловно, любим наши бескрайние просторы, но, как говорил Н. Бердяев, «российская душа ушиблена ширью». Можно было бы интерпретировать эту фразу как то, что у нас никогда не было рачительного отношения к богатству русской земли и её природы. А распад СССР и утрата приобретённых усилиями нескольких поколений территорий нанесли тяжёлый удар не только по национальной традиции, а по всему национальному духу российского народа, который только теперь, в 2010-х, начинает возрождаться. Претензия же, даже не на место Византии, это казалось мелковатым, а на Третий Рим, как и перенос в Россию центра православия, предполагали безусловное экономическое, научно-техническое, культурное и военное лидерство. К сожалению, объективно мы более всего преуспели в военном лидерстве, которое начали утрачивать в начале 1990-х, а сейчас восстанавливаем. И это, безусловно, соответствует национальным интересам России.

Вторая традиция российской исторической гордыни формировалась параллельно. Появились такие понятия, как «непоколебимый русский дух», «непобедимая русская армия», а понятие «православные» обычно интерпретировалось как то, что мы – самые правые и самые славные. На самом деле смысл этого понятия – «правильно славящие Бога», но так считают и все другие народы. В советский период эта традиция была искусно трансформирована в аналогичные по смыслу понятия, такие как «советский характер», «непобедимая Советская армия», «советский рабочий», «советский учёный» и т.д., и эта преемственность поддерживала высокий национальный дух русского народа.

А вот в постсоветский период началась эпоха, уж простите, оплёвывания национальной истории, что нанесло тяжёлую травму самосознанию и самоуважению всех россиян. Сейчас отношение к национальной истории также меняется, и это ещё один позитивный фактор.

Характерной особенностью российской ментальности является весьма специфическая форма западничества. Фактически все глубокие перемены в государственной и общественной жизни привносились извне. И тут же трансформировались в нечто иное. Западная социал-демократия – в большевизм, современная либеральная модель демократии – пока вообще неизвестно во что. И это естественно, потому что на российской почве может произрастать только то, что соответствует российской ментальности.

Безусловно, следует отметить ещё одну российскую традицию – ориентацию на первое лицо государства. При этом не имеет особого значения, как это лицо именуется – царь, премьер-министр, генсек или президент. Но именно этому лицу всегда принадлежало право всех кардинальных решений, а остальные структуры государства и общества «подстраивались» под них. Несмотря на то что в России всегда популяризировалась идея коллективизма и коллективного руководства, на самом деле оно существовало только где-то в «глубине» общественного сознания и практически всегда носило иллюзорный характер. Люди ходили на собрания, до хрипоты что-то обсуждали, но они ничего не решали. Примерно такая же (традиционная) форма руководства сейчас воспроизводится в местном самоуправлении, которому только предстоит обрести значимость реального общественного института.

– Не этим ли обусловлено то, что миллионы коммунистов не воспротивились политике генерального секретаря Горбачёва?

– Ситуация была намного сложнее, с психологической точки зрения аналогов у неё нет. В советский период вера в КПСС и в её руководящую и направляющую роль фактически заменяла веру в Бога. Когда меня об этом спрашивали западные журналисты, я предлагал им представить ситуацию, когда на главной площади Ватикана при огромном стечении верующих католиков папа римский заявляет: «Папская академия наук убедительно доказала, что никакого Бога не было и нет». Западные коллеги предполагали, что в этом случае добрая половина католиков сошла бы с ума. А мы продолжали жить и работать. Психическая травма, особенно для старшего поколения, была, безусловно, тяжелейшая, но реакция на неё продемонстрировала мощную психологическую структуру нашего народа.

Когда «схлопнулась» страна, а духовный потенциал развития был морально подорван итогами приватизации – это стало психической травмой, сравнимой с началом Великой Отечественной войны. В массах преобладали пораженческие настроения, начались мощный духовный спад и политическая апатия, которые усугублялись чувством национального унижения и – как следствие – ростом агрессивности.

Этот процесс всё ещё продолжается. Например, по данным ВЦИОМ, с 2008 по 2012 год желание перестрелять всех, из-за кого ситуация в стране такая, какая она есть, выросло более чем в два раза (с 16 до 34 процентов). И как показывают дополнительные исследования, эта агрессия направлена преимущественно на тех, кого у нас ошибочно именуют «экономической элитой». А вымещается она, что психологически также закономерно, – преимущественно на пришлом населении.

– Каково, на ваш взгляд, качество этой самой «национальной элиты»?

– Наша нынешняя «элита», к сожалению, по сути – национальной не является. Она не выполняет свою главную задачу, которая состоит не столько в политическом руководстве или экономическом развитии, сколько в создании и демонстрации нравственных образцов поведения. В основном пока демонстрируется нечто противоположное – образцы безумного расточительства, бегства капиталов и их вложения в экономику других стран, попирание законов и национальной морали, бесстыдное размахивание «корочками».

Для большинства населения – это не наши. И это тоже следствие приватизации. Мало кто знает, что внезапно свалившееся на голову богатство приводит к таким же психологическим последствиям – к своеобразному варианту помешательства, как и внезапная потеря всего, нажитого непосильным трудом. Впрочем, это касается и свободы. Свобода, «доставшаяся по случаю», – это совсем не та свобода, которая была завоёвана в процессе длительной и осознанной необходимости этой свободы. К тому же, как уже не раз отмечалось, демократические свободы без экономически свободного большинства населения – это нонсенс. Возникает множество перекосов, которые можно было бы определить как «демократизм».

– А что можно сказать об украинском обществе? Сегодня для нас это вопрос из самых злободневных...

– Нынешняя агрессивность не является общим состоянием всех украинцев. Это относится лишь к части украинского общества. Здесь много психолого-политических просчётов, корни которых скрываются в веках. Почему-то все говорят только о политических просчётах последних 20 лет. Политики мало знакомы с таким понятием, как «избранная (историческая) национальная травма» и с механизмами её передачи следующим поколениям. Поколение, получившее в «наследство» массовую национальную травму, вынуждено не только постоянно помнить о ней, не только оплакивать и пытаться пережить её, но будет обязательно стремиться к её признанию (например, как холокост или армяно-турецкая резня), а иногда – и к отмщению (даже через столетия).

Причём чем дальше от исторической травмы, тем больше она обрастает мифами, фантазийной и даже бредовой интерпретацией событий, независимо от их характера – правого или неправого. На этой почве, при сопутствующих условиях, могут развиваться национальные неврозы и психозы, с бредом отношения и патологическим стремлением к мести; люди как бы спускаются на несколько ступеней вниз по лестнице цивилизации, вплоть до стадии варваров. Чтобы не апеллировать к современным аналогам, скажу, что примерно такой же характер носил октябрьский переворот.

– Что можно ждать от украинцев?

– Когда мы говорим об украинском обществе, то нужно иметь в виду, что есть как минимум три Украины: Восточная, Центральная и Западная. Последняя практически на протяжении всей истории находилась под чьей-то оккупацией. Она жила либо «под Польшей» (в качестве «быдла» при «шляхтичах»), либо под румынским владычеством, под Австро-Венгрией, под СССР. В фашистском руководстве Германии были довольно неглупые люди, которые, придя в 1941 году на территорию Западной Украины, провозгласили этот униженный народ хозяевами на их исторических территориях и чуть ли не арийцами. И «эти новые арийцы» создали свою полицию, свои дивизии СС и тут же стали жестоко мстить полякам, евреям, русским[?]