Чтение онлайн

«Сыр знали на Востоке и в Азии. Древняя Греция, Древний Рим. Средневековая Европа обжиралась сыром... Они все верили в то, что у них есть будущее. Все до одного. Даже самый ничтожный средневековый смерд знал, что у него есть мизерные, но права. Его нельзя было убить просто так – как скотину. Он мог стать горожанином. У него был сыр. Он верил, что через двенадцать месяцев его дом, его жена, его дети и его сыр всё ещё будут тут, на этой земле. В России делали только творог. Он был готов уже к утру. И к вечеру – скисал. Но до вечера надо было ещё дожить. На большее никто не надеялся. Какой уж тут сыр? Какое столетнее вино? Зачем пустые надежды людям, у которых нет никакого будущего?»

Этот пассаж – авторский просчёт номер раз. Италия как оплот стабильности – с её-то кровавой историей? С междоусобной грызнёй карликовых княжеств? С кострами инквизиции? С французскими и австрийскими оккупантами? С касторкой в тюрьмах? С дикой послевоенной инфляцией, мафией и поголовной коррупцией? Марина Львовна, недурно бы вам хоть «Википедию» почитать, что ли... Факты – ну о-очень эффективное лекарство при стереотипном мышлении.

Просчёт номер два уже серьёзнее. Под занавес выясняется, что Маля, проповедница и воплощение общечеловеческих ценностей, – шизофреничка. Надо ли объяснять, что это полностью дискредитирует её проповеди?

И третий, самый серьёзный, просчёт. Правда, прямого отношения к тексту он не имеет, но всё равно скажу: Марина Львовна, откуда такая антипатия к нашему богоспасаемому отечеству? Ведь оно к вам вполне благосклонно: весьма недурную карьеру вы сделали не в Ломбардии. И «Большую книгу» вам вручали не в Тоскане и не в Романье… Впрочем, эта тема уже вне изящной словесности.

Так вот, о словесности. Тут возникает вполне тургеневский вопрос: если сливки таковы, то что же молоко?

И ЛЕНИН, ДЕБИЛЬНЫЙ ТАКОЙ…

Ю. Арабов. Столкновение с бабочкой. – М.: АСТ, 2014

Октябрьская революция прошла по самому бархатному сценарию. Государь император решил не отрекаться от престола, заключил сепаратный мир с Германией и назначил товарища Ульянова-Ленина премьер-министром. Немыслимый гибрид диктатуры пролетариата с конституционной монархией обернулся столь же немыслимым процветанием: пятикратный рост производства, твёрдая червонная валюта плюс электрификация всей страны. В подвале Ипатьев­ского дома расстреляли элиту РКП(б), а Гражданская счастливо издохла в эмбриональном состоянии…

Я вовсе не противник альтернативной истории, ибо сам грешен. Однако Ю. Арабов отважно шагнул за пределы жанра и создал нечто архиальтернативное: параллельную реальность на грани фэнтези. Играли вы когда-нибудь в альтернативные шахматы? А у Арабова играют: «Он сделал первый ход белой ладьёй». Ей-богу, настолько плодотворной дебютной идеи не знали даже Старые Васюки. А видели вы балтийца в альтернативной форме? Арабов, судя по всему, видел: «Вошёл председатель судового комитета Александр Белышев. Без матроски на голове». Сделайте милость, подарите автору словарь Ожегова! А вот краткий курс альтернативной географии: «Что может быть хуже Нижнего Волочка?» Или альтернативной речи: «Весёлый, как гуталин, Карл Радек», «с влажным лицом размороженного сала»…

Д. Быков характеризовал Арабова так: «Талантливо безумный или безумно талантливый». Согласен с аттестацией ровно наполовину: безумия тут хватает, чего не скажешь о таланте. Впрочем, всё перечисленное легко списать на редакторский брак. Авторский брак в «Столкновении с бабочкой» не в пример хуже.

Говоря об отечественной истории, весьма просто впасть в бинарную оппозицию. Проще говоря, свести всё к чёрно-белой гамме, забыв о полутонах. Точно так и поступил Арабов: образы Николая II и Ленина редуцированы до неприличия – а что, дёшево и сердито!

Расстрелянные Сталин, Свердлов и Коллонтай, можно сказать, ещё дёшево отделались. Ильичу сочинитель приготовил кару не в пример худшую – неспешное публичное шельмование. Ленин в арабовской трактовке – персонаж соц-арта… да не соц-арта даже, а позднесоветских анекдотов. Первоисточник легко опознать по нескольким «ленинским» репликам:

«На заборе тоже написано. Однако вы не суётесь в него, а идёте прямо в публичный дом».

«Ушами я ничего не вижу. Я ими шевелю, когда получается».

«Чаруйте меня, чаруйте!»

Государь, напротив, дефилирует перед читателем в белом венчике из роз: «Если перед людьми и Богом ты ничего не скрываешь, то любое испытание, выпавшее на твою долю, будет столкновением с бабочкой. И война, и революция – мотыльки, которые возникают в луче света. Они не страшны для тех, у кого чиста совесть».

Такое впечатление, что автор похерил за ненадобностью оба прототипа, чтобы не досаждали ненужной амбивалентностью. Результатом стали две картонные фигуры, скроенные по перестроечным лекалам: душка-монарх и коммунист-олигофрен. Точно так же Ю.А. обошёлся с отечественной историей: ни «общинной революции», ни корниловского мятежа, ни чешского мятежа – по-видимому, они попросту не вписывались в чёрно-белую схему. О результатах см. выше.

И последнее: добротная альтернативка предполагает авторскую версию исторического детерминизма, новый (и обоснованный!) вариант причинно-следственных связей. Искать его в романе категорически не рекомендую. Все свои безошибочные решения государь император находит в глоссолалии выжившего из ума камердинера. Заявит старик: «Гельсингфорс» – стало быть, там и должны состояться мирные переговоры с кайзером. Вот и вся историософия – весёлая, как гуталин…

АХ, ОДЕССА, ТЫ ЗНАЛА МНОГО ГОРЯ!

В. Непогодин. Девять дней в мае. Журнал «Нева», № 10, 2014

Если прозаик в соцсетях рекламирует свой опус в чём мать родила – значит, тут далеко не всё в порядке. Либо с текстом, либо с автором. В случае Непогодина обе гипотезы оправдываются – моментально и с нездешней силой.

Позволю себе лирическое отступление. Есть у войн одно скверное свойство – поднимать придонную муть, в том числе и культурную. Деление на профи и дилетантов для экстремальных ситуаций не годится, единственный приемлемый критерий: «свой – чужой». Украинская война не исключение. Покойный Негатуров без зазрения совести рифмовал «открытой» и «воровитой» (?!) – и ничего, причислен к лику замечательных людей; подробности в соответствующем томе «ЖЗЛ». Одессит Непогодин – явление ровно того же порядка. Грамматика, стилистика, сюжетостроение – эти эстетские тонкости для мирного времени. Эка невидаль, двух слов связать не в состоянии. Зато за Россию костьми ляжет. Потому в момент затяжного украинского кризиса В.Н. оказался более чем востребован. Кто-то метко окрестил его «украинцем по вызову» – вызовы и впрямь следовали один за другим: колонки в «Свободной прессе» и «Снобе», заметки в «Известиях». И проза в «Неве», это само собой. Однако настоятельно рекомендую читателям авторский извод текста, размещённый на сайте knigolib.com. Пусть на 10 000 слов длиннее, зато нецелованный, – ведь после правки Непогодин теряет три четверти шарма: «мнгновения русской весны», «ложил себе под подушку книжку», «усмирительная рубашка»…

В.Н. неоднократно заявлял, что писать начал, поняв, что кроме него некому возрождать некогда славные литературные традиции Одессы. Вейз мир, что вы скажете за этот ренессанс? Ах, Одесса, ты знала много горя, но такой цорес с тобой впервые. После Бабеля, Олеши и Катаева пережить Непогодина – это таки ойц…

Мало-помалу сквозь россыпь разномастных ошибок и нелепиц (вроде белогвардейцев в 1905 году) начинает проглядывать нечто сюжетообразное. Формально речь идёт о трагедии в Одесском доме профсоюзов, но лишь формально. Ибо охотнее всего Непогодин говорит о себе, любимом. Майскому погрому посвящены две главы из девяти. Всё остальное – многопудовое околофутбольное резонёрство, р-раскатистая анафема литературным врагам, назойливые проповеди по любому поводу, перманентная склока 30-летнего недоросля с матерью и прочая скуловоротная скучища. Потому, минуя частности, обратимся с кульминации. Пока правосеки с колорадами крушили друг другу рёбра и челюсти, наш пострел везде поспел. Лирический герой по имени Веня Небеседин побывал на футбольном матче, посидел в кафе, раскидал френдам десяток лайков, мимоходом отснял побоище на планшет, выложил снимки в соцсетях и испытал чувство законной гордости: