Чтение онлайн

При этом, унижая ближнего, даже социально равного себе, но больного человека, дон Альваро выглядит в собственных глазах по-рыцарски милосердным (ведь он защищает Мартина Кихаду от закона), да и образцовый священник мосен Валентин, в доме которого в Атеке Лже-Кихот на пути в Сарагосу и обратно находит приют, не может не воспользоваться случаем и не повеселиться за счет гостя, хотя и наставляет того на путь истинный.

Именно в сопоставлении с «Лже-Кихотом», как и указывал Р. Менендес Пидаль, становятся очевидны те изменения, которые претерпели и герои, и сюжет, и сам жанр романа в ДК 1615, создававшемся в полемике с творением «авельянед». И главное из этих изменений заключается в трансформации смысла и социокультурной направленности смеха Сервантеса: он становится сложнее, мы бы сказали, печальнее (помятуя о пушкинском понимании слова «печаль»), меланхоличнее. И хотя на первых страницах Первой части Алонсо Кихано уже предстает как классический меланхолик 48 , в ДК 1605 доминирует возрождающий и освобождающий смех народного празднества, соединенный с «благорасположенной» (к героям и к миру) иронией повествователя, прячущегося за маской арабского историка Сида Ахмета Бененхели.

Последний возникает в IX главе ДК 1605, затем – в начале XV и в начале XXII глав и в последний раз – в конце XXVII, т.е. там, где отмечены или где некогда были намечены границы между четырьмя внутренними «частями» Первой части, но остается в ней фигурой эпизодической, пародией на повествователя-хрониста из средневеково-ренессансного рыцарского романа, а также персонажем-функцией, скрепой отдельных фрагментов текста.

В ДК 1615 арабский историк становится полноправным героем повествования, двойником автора романа (имеющего при этом еще одного дублера – «переводчика» рукописи Сида), хотя и сохраняет функцию персонажа, чье присутствие (как и голос «переводчика») связывает отдельные части (главы, группы глав: внутренних «частей» как таковых больше нет!) повествования, в том числе ранее написанные и вновь вписываемые в текст.

С декларированным самим автором отказом от включения во Вторую часть каких бы то ни было «вставных» историй некоторые критики 49 также связывали ее большую композиционную слаженность. Однако композиция ДК 1615 лишь по видимости стройнее и продуманнее композиции ДК 1605, а по сути значительно запутаннее и хаотичнее ее, не говоря уже о композиционной рассчитанности ЛК, который – в сравнении с романом Сервантеса – казался классическим умам, вроде Лесажа, чуть ли не шедевром.

Время, изображаемое в Первой части, – июль-август (возможно, и часть сентября), el est'io, самое жаркое время года, время жатвы, что обусловливает проекцию образа главного героя и его участи (зерна, попавшего меж жерновов) на семантику архаического жатвенного ритуала 50 . Ее пространство – равнинная область Ла Манча, занимающая восточную часть Новой Кастилии.

В схожем времени-пространстве – с указанием точной даты начала развертывания событий (20 августа) и названия родного села главного героя (Аргамесилья-де-Альба), а также его «подлинного» фамильного имени – Мартин Кихада – начинается рассказ о третьем выезде Дон Кихота в ЛК. Правда, дальнейшие события, описанные в ЛК, происходят за пределами лета – в осенние месяцы и завершаются к осеннему севу, а маршрут героев перемещается в Арагон и в центр Кастилии.

Если полагаться на имеющиеся в тексте ДК 1615 датировки писем Санчо из герцогского дворца жене (20 июля 1614) и герцога – Санчо-губернатору (16 августа), то события Второй части развертываются в почти том же времени – в июле-августе. Но начинается действие романа в апреле (Дон Кихот собирается успеть на турнир в Сарагосу ко дню Св. Георгия – 23 апреля), продолжается в конце мая – начале июня (в XI главе рыцарь встречается с труппой комедиантов, ставящих ауто сакраменталь в неделю празднования Дня Тела Христова, который как таковой был приурочен к первому четвергу после Троицы), т.е. отнесен к verano – позднему весне-раннему лету (согласно принятому в старой Испании пятичастному делению года на зиму – раннюю весну – позднюю весну-раннее лето – жаркое лето – осень). И лишь в загородном доме герцогов оно перемещается в est'io, жаркое, позднее лето, время жатвы, чтобы… вновь вернуться в конец весны-лета: в Барселону Дон Кихот въезжает 23 июня, в канун Иванова дня, находящегося на границе весны-лета (verano) и жаркого лета (est'io).

Кроме того, по наблюдению А. Марассо 51 , в барселонских главах ДК 1615 просматриваются и элементы приуроченного к марту (т.е. к весне – primavera) древнего празднества средиземноморских народов в честь открытия нового мореплавательного сезона и покровительницы мореходов Исиды, богини из древнеегипетского пантеона, ставшей в эллинистическую эпоху богиней плодородия, позднее замененной на Деву Марию Морскую. По времени с праздником начала нового мореплавательного сезона совпадал древнеегипетский праздник урожая (одна из двух древнеегипетских жатв приурочивалась к марту), в центре которого был сын Исиды Осирис 52 , – ритуал, через века воссозданный Сервантесом в эпизоде возвращения Дон Кихота в замок герцогов к надгробью мнимо почившей Альтисидоры – Исиды 53 .

Таким образом, время Второй части движется «челночно» (от апреля – июня – через июль-август – к июню-марту) и – целенаправленно: к жатве и неизбежному финалу – смерти героя.

В ДК 1615 архаический жатвенный ритуал, следы которого просматриваются и в эпизоде с заколдованной ладьей, и в эпизоде воскрешения Альтисидоры, гротескно сопрягается с иной, во многом его оспаривающей, темой – войны-охоты и пронизывающей всю Вторую часть бестиарной символикой, которая, в свой черед, присутствуя в ДК 1605, «работает» в нем в связке с символическим рядом жатвенного ритуала в подчинении последнему.

Образы животных – верных спутников и слуг человечества, которое у животных многому научилось, – возникают в первых же главах ДК 1615: в главе XII Дон Кихот утверждает, что животным ведомо нечто, неведомое людям. Одновременно животные могут выступать как знаки-предсказания этого неведомого, как астрологические символы, которыми и населено небо: гуляя по нему во время полета на коне Клавиленьо (XLI), Санчо, по его словам, почти три четверти часа провозился с семью небесными козочками (ясно, что из созвездия Козерога). Поэтому, говоря о способности оруженосца по приметам угадывать будущее, Сид Ахмет мудро замечает: «…должно думать, что Санчо в сем случае основывался на своих познаниях в области астрологии…» (VIII, 83).

Замечание Сида Ахмета звучит в сюрреалистическом эпизоде скитаний Дон Кихота и Санчо по ночному Тобосо (IX), иронически именуемом «великим городом». Выезд Дон Кихота и Санчо в путь – на дорогу в Тобосо – сопровождается ржанием Росинанта и ревом осла, «что было принято обоими – и рыцарем, и оруженосцем – за добрый знак и счастливейшее предзнаменование!» (VIII, 83). Тема предсказаний и пророчеств, унаследованная Сервантесом у «авельянед» (Лже-Кихот суеверен чрезвычайно, как и один из его творцов – Лопе) и явно полемически им трактуемая, пройдет далее через всю Вторую часть, а животные-предсказатели (вроде обезьянки маэсе Педро, упомянутого зайца и фигурирующих в той же сценке посаженных в клетку сверчков) еще не раз появятся на страницах ДК 1615. Росинант и Санчо среди них – первые. Как и Тобосо – первый и последний из городков, появляющихся во Второй части, если не считать того, который герцоги избрали для превращения в остров Баратарию.

Тобосо – город заколдованный, заговоренный, город-лабиринт, который необходимо покинуть до восхода солнца, что рыцарь и оруженосец и делают, находя убежище «не то в роще, не то в лесу, не то в дубраве» (X, 97). И впрямь, отыскать вблизи «великого Тобосо» настоящий лес было бы непросто, хотя последовавшее вскоре сражение с Рыцарем Леса (или Зеркал) будет происходить в состоящем из «высоких и тенистых деревьев» лесу, перенесенном – вместе с XII–XV главами – из Арагона в окрестности Тобосо.

По сути, Тобосо – антигород, так как в нем, поскольку действие разворачивается «в самую глухую полночь», нет главного – городской толпы. Не видно ни души. Но не только не видно, но и не слышно – никого, кроме животных: «…слышался только собачий лай… Время от времени ревел осел, хрюкали свиньи, мяукали коты», «каковое обстоятельство влюбленный рыцарь почел за дурное предзнаменование» (IX, 92). И когда единственный встреченный в городе рыцарем и оруженосцем человек (да и тот – не житель Тобосо, а землепашец-батрак), ведущий двух мулов, за которыми со скрежетом тащится плуг, поет зловещий романс-предсказание о графе Гуариносе из каролингского цикла – «Погубила вас, французы, / Ронсевальская охота…», – Дон Кихот роковым для себя образом принимает слова о гибельной охоте за доброе предзнаменование. А впереди его ждут заколдовывание Дульсинеи и встреча со Смертью, сначала аллегорической, ряженой, театральной (в эпизоде встречи с актерами), затем – «живой» (в театрализованном явлении Мерлина-предсказателя во дворце герцогов), а под конец – подлинной. Ждет поражение от руки Рыцаря Белой Луны, предварившее его христианский уход из мира (и из романа). И это поражение случится не на зеленой лужайке, в окружении тенистых дереьев, где произошло его первое сражение с бакалавром Самсоном Карраско – Рыцарем Леса, и не на дороге, окруженной пашнями и пастбищами, а в единственном настоящем, большом городе, который изобразил Сервантес в «Дон Кихоте», – в Барселоне.