Чтение онлайн

Кто говорит: "Я счастлив", - это неправда. Пусть ты богат, здоров - важно, чем кончишь. Царь Крёз понять не мог, почему Солон, премудрейший из греков, не полагал его жизнь блестящей. "Важно, чем кончишь", - рек Солон. Вскоре персы убили этого Крёза страшною смертью.

В общем, ничья судьба не счастливая, а равно и не горькая вплоть до смерти, так мыслят мудрые. Ни о ком, дополняю, нельзя судить, не узрев его за пределами смерти, кою осилит лишь философия, поводырь вечной жизни. Как ведь бывает: кончил с оркестром на Новодевичьем - а на том свете скот пасёт на отшибе и всяк и плюёт в него.

Философствуйте.

217

Amor fati Выйди к спасению

сквозь смятение.

Успокоение -

не тебе.

Ночь отречения -

век мучения

и возвышения.

Так в судьбе.

218

Я умру у врат мира, изгнан людьми и лишён Богом крыльев, чтоб не взлетел к Нему.

219

Милых всемству интервьюируют. Z сказал, что, мол, всё в жизни сделал как полагается: чад завёл, дом построил, "музыку" пишет, вырастил дерево... Прервала позвонившая, прорыдавшая, что его, шоумена, любит, пусть "творит дальше", "гений навечно". Тот похохатывал... Щёлкнув кнопками, я нашёл сюжет с женским голосом, и поток страстных слов захлестнул эфир. Мнилась 'Aргерих, Г. Вишневская, Каллас. Слышалось об "утратах в сфере искусства", о "суггестивности", "дурновкусии", о "безмерности трансцендентных анализов", о "духовности", "эстетических высях", "символах" и "культурных царственных шлейфах", что, дескать, "коротки" у значительной части авторов, а то вовсе отсутствует; также слышалось: Скотт, Феллини... Интервьюер спросил о концерте, что предстоит Москве. Женский голос молчал, и долго, вплоть до подсказки:

– Я вам о классике: Скрябин, Брамс, Шостакович. ... Слышали? Это ваше?

– Нет. Я хип-хоп люблю.

Стало ясно, из каковых она, почему популярна и о каких "шлейфах" речь.

Так хрюкало, притворясь утончённым, сыплет сакральным - и вдруг немеет, стоит сакральному взяться вправду.

220

Что нам Искусство (Баха, Сервантеса, Ницше, Пушкина, уточняю; мир прост настолько, что вздумают, речь о Галкиных либо Малкиных)?

В чём Искусство?

Что нам Растрелли, Данте и Глинка? Что они требуют? Сверхъперцепции. Ведь параметры чувств и мыслей в высшем Искусстве - это не куцость, коей дрянь урез'aла нас, добиваясь, скорей всего, чтоб ментальные и иные способности скисли и чтоб какой-нибудь плоский пакостный шлягер выглядел истиной, а воздействие горнего нас вгоняло бы в ступор и представлялось оторванным от нужд жизни, стылым, бессмысленным и пугающим. Так от грома мы прячемся, кроя темя руками.

То есть Искусство - зов изначального, степень рая, где мы могли вмещать сверх-аффекты. Бог сотворил нас под образ Свой - но мы влезли в щель меж "добром" и "злом", где тупели, слепли и глохли собственной волей и упростились, так что "тра-ля" теперь лучше Моцарта. Не снесли мы безмерного. Но с Искусством тщимся опять к богам.

Выше крылья! Гор'e сердца!

221

Нам выносят мозг детективами, научая победам в "истинном и единственном" мире, где предназначено, чтобы Зло вечно гнало Добро в виде Женского Тела (Денежного Мешка ли). Славный Герой же, ищущий правды, вынужден рыться в грязном белье, где, пачкаясь, вдруг находит Добро, естественно в виде Женского Тела (Денежного Мешка ли), кои он, вычистив, водружает на место и удаляется в благонравное, чуть брутальное пьянство - реминисцировать об утратах. Женское же роскошное Тело и Мешок Денег горестно плачут, ведать не ведая, что Герою кайф, в общем, лишь в садо-мазо. Суть детектива вся в Женском Теле и в Мешке Денег, что алчем с мыслями: у нас нет, у него, гада, есть они, но он медлит, гад, взять их и жить в довольстве! Вот должный образ "нравственной" мысли, "нравственной" ценностей.

222

Мы рождаемся с крыльями, а мораль обрывает их.

223

Достоевщина - это жизнь без моральных игрищ и трюков. То есть подспудное - вон давай. Или дрянь душа, как сейчас, когда гнут её? Вздор душа? Душу прячут, где ни возьми; мол, этика. На работе, в искусстве, в мысли и в чувствах - рамки и порции. На Давида, на статую, надевают подштанники. Маскируются части тел в кинокадрах. Ну, а Джоконда? Что мне в ней надобно? Я б взглянуть хотел, как она оправляется; речь её не вульгарна ли, стоит рот раскрыть? Не тщеславен ли и не глуп сей перл? Может, явной Джоконде было привычней пить и ругаться. Вот что мне нужно, кроме улыбки этой Джоконды, кою мир славит. Всю её нужно!.. Дозы в искусстве, порции в жизни... А Достоевский всё пёр наружу: мерзость в морали - но ведь брильянт живой. Кроме Фёдор Михалыча, кто вот так в жизнь за истиной? Жизнь нельзя кромсать.

224

Есть Монмартр, Пикадилли, Токио - а я видел лишь это, жгущее чувствами колоссальнейших мер. О, Родина, моя Родина! Мне б в каморке пить горькую, чтоб запить тоску, потерявшись в громаде, что вобрала мой род к тайному, неподъёмному всякой нацией, непостижному, - да и нам непонятному, - ради коего мы ломаемся, чахнем, гибнем, так и не ведая, для чего, ибо нет у нас ни богатств, ни счастья; разве что в мае, лепящем кроткий русский наш рай, мы нежимся перед сумраком вьюг и слякотей в криках воронов средь пустой серой шири, дабы и впредь хранить окаянные, словно вросшие в плоть безмерности для каких-то нечеловеческих перспектив. Вдруг Бог здесь сойдёт в Свой час?.. Невольные, бдим мы вверенный окоём, а рыпнемся - лишь творим разрушение как урок не бежать судьбы, но стоять вечной стражей, кличущей тщетно: что тебе, Родина, мать и мачеха?

225

Есть теория, что за шесть веков до Р. Х. в древней Аттике взрос решительный тип мышления, богоборческий, суть какого в таких словах (Геродот): присуждённого роком не избежит сам бог. Логос космоса одолел миф хаоса. Возникает вдруг разум рациональный, разум логический. Отправляясь от нескольких постулатов, он строит очередь выводимых одно из других в жёсткой сцепке явлений как бытие вокруг. Предпосылки малы числом, ограниченны. Сам Платон заповедал: "Негеометр не входит!" - что означало гон правд сомнительных, осуждённых концептом "необходимость не слушает убеждений" и спинозистской трактовкой чувств как углов. Архипринципом стала м'aксима, что рождённое - гибнет, главный закон стал - смерть, абсолютная неизбежность. Стались два мира антиномичные: прежний верил в богов всесильных, вечных, свободных, новый мир верил в Необходимость. А ведь и правда: ты хоть весь век вопи - но, когда ты урод, им будешь, плюс и умрёшь таким. Эти верили в "дважды два есть четыре" и лишь одним могли облегчить юдоль: вздумать нечто, чем бы владели вроде как боги. И преуспели. Вздуман был мир, где и данник мог стать владыкой. Как это сделали? Говорят, что Сократ, простояв два дня, породил небывалую сущность. Да, мы слабы, размышлял Сократ, и природа сильней нас. Но - есть спасение. Верь в "добро" и в другие понятия - и ты бог. Прозелит "добра" почитался за лучшее, он имел капитал "краше утренних и вечерних звёзд". Ведь, держась "добра", ты имущее Крёза, вещее пифий и круче Марса. Ты царил в добродетели, в отвлечённых идеях. Ты их творил, как бог!

Да, Сократ сотворил мир "добра", "благородства", "славы", "достоинства" и иных затей и призвал всех войти в него. Прежний чувственный хаотичный мир был объявлен неподлинным, мир понятий- реальным. Бог создал старый мир, а Сократ создал новый как метафизику. Между Богом, короче, и человеком вставлен был "логос" - разум особый, математический в существе своём. Этот "логос" прервал связь с Богом. Прежнее гнали, будь то хоть радости. Нужно было оценивать, исходя из "добра", клеймившего это годным, это негодным. Предписывалось всё взвешивать: не любить, что влечёт тебя, не бежать от противного, а - судить. Наслаждение получали впредь, уточняем, не от цветов весны, но от знания, что цветы весной суть "добро". Бросив мир, человек погряз в парафразах о мире; и счастье прежнее, органичное, заменилось идейным, нравственным, установленным. Тьму немыслия сжёг свет рацио. Человек вышел в зону общих понятий и пребывал в них, как под защитой. Бог? Бог отсутствовал большей частью, Бог попускал злу, смерти, бедам и ужасам. Бог бахвалился: "Я творю свет и тьму, дею бедствия" (Ис. 45, 17). Человек не желал сего. Игнорируя Божий мир, он творил мир "добра" как истинный. Ты сдыхал от болезней, маялся нищим, - но, если знал "добро", ты был счастлив! Так онтология стала этикой. Люд мутировал в "человека вообще", о ком мнили бы, что он "добрый" или же "злой", и только, - тем упрощая, симплифицируя существо homo sapiens... Мир идей был обжит людьми. Он давал блага здесь, не где-нибудь. Он прельщал грёзой света, неги, спокойствия, безопасности и довольства собою в области, где бессильна Жизнь, что дышала угрозой, - то есть в мышлении. Это был шаг из данности, где творил Бог, к химере. Мир идей множился, горделивый, помпезный мир - но и мир безысходный. В нём были люди, что, покорённые "дважды два" вместо Бога, втиснулись в путы вместо свободы. Бог был отвергнут. Или, иначе Им стало слово, принцип, идея, смысл и понятие. То есть фикции.

226

Обретаюсь близ преданного древа Жизни и всех зову к нему. "Хватит!
– злятся.
– Нам надоело!"... Странные. Испражняемся, точим лясы о деньгах, пакостях, тряпках, фокусах власти; смотрим картины, где лейтмотивом одно: секс, подлость, драки за собственность, пошлость, блядство. Это нормально, не раздражает. А как услышим про древо Жизни или про рай - вдруг злимся. Стало быть, внутри каждого до сих пор стыд за древнюю первородную мерзость?

227

Казус фигового листка. Как было: съев плод познания зла-добра и презрев древо Жизни, Ева с Адамом вдруг обнаружили, что - нагие, и устыдились. Да, устыдились того, как созданы.

Что для Бога "добро зел'o" (Быт. 1, 31), для Адама и Евы стало стыдом. И злом. В Боге Ева с Адамом были окутаны кровом истинным. По разрыву ж с Ним вид замкнувшейся в кожу пары, раньше открытой всей своей сущностью, - вид такой был ужасен, как фрикадельки. Сняв Божьи ризы, что люди делают? Ищут, чем бы прикрыть себя. Божий взгляд на них как на доброе померещился первой паре, знавшей своё "добро", то есть меру, несоответственным. Разуверившись в Боге, счётшем тела людей и свободу тел оптимальными, предки вздумали, что такая свобода - зло.

Прикрылись. Тканью с моралью. То есть они как бы сам с усам, они "добрые". А вот то, что в эдеме, что отпечаталось даже в них самих - то "недоброе".

Это был акт отрыва пары от Бога, так и от дружеских с миром связей, связей любовных. То есть от Эроса. Было кончено с чувством, зиджущим тварность волею Бога. Паре помнилось, что коль в момент любви размывается (ослабляется) разум, то это плохо. Ева с Адамом гнали любовное и по времени, и по месту, - всё ради разума, помогавшего им рвать с Богом, - и наслаждение свели к мигу вместо эдемской вечной безмерности, чтоб весь прочий срок упражнять свои "зло" с "добром" и творить по их правилам. Вот ключ фрейдовской сублимации. Люди, Фрейд учил, трансформируют Эрос в "дело культуры".