Поймали враги мальчика Митю Соколова, посадили в клетку. У всех у них глаза пустые, грудь пустая, вместо сердца - лампочка на проводе. Самая главная врагиня - Ида Матвеевна, и у нее и кожи-то не видно, все паутиной заросло. Говорит: «Будем тебя мучить, кожу щипать и выкручивать, сверлить, и сердце из тебя вырвем. Станешь ты у нас членом коллектива». А Митя в сторону смотрит, из последних сил, там всё же небо и деревья. Зубы сжал, мускулы сжал, чтобы сердце не выскочило. А члены коллектива пустоглазые всё стараются ему на глаза попасться и чувства высосать.
С моим мужем мы приходим в огромное здание. Одеты скромно и очень опрятно. Посреди зала – стол, там сидит какой-то огромный и рыхлый человек. Мы останавливаемся и кланяемся ему до земли. Видно, что мы ему неприятны. "Ну?" – спрашивает он.
– Да вот, – говорит мой муж, – Вы нам извините, что мы к вам обращаемся. Мы сами люди не местные... – Он уже совсем опускает голову и бормочет в пол. – Разрешите жениться...
– Вчера познакомились? – вопрошает туша.
– Уже год, – быстро отвечает муж.
– Значит, в грехе жили, – морщится оно. – Ну, люди не местные, у вас прописка-то есть?
– Временная, – муж подает документы.
– А жениться хотите постоянно? Неувязочка.
Мы молчим, подавленные его правотой. Я боюсь.
– Ладно, – наконец выскрипывает чудище (я не смотрю на него, и мне кажется, что у него три головы). – Регистрирую брак. Вас как зовут?
– Я – Михаил, – говорит муж.
– Я – Светлана, – говорю я.
– Вы теперь не я и я. Вы теперь мы!
– Понимаем, – мы быстро-быстро кланяемся и пятимся назад. – Понимаем: мы теперь вы...
Тут сзади раздается грохот, свист, крики, мы оборачиваемся: там стол размером с площадь, конца-краю не видно, и там справляют нашу свадьбу. Они орут: "Лук да морковь – совет да любовь!" – и кидают в нас луком и морковкой. Скоро их вырастает гора, и я понимаю, что мне всё это нужно будет чистить... Мне становится совсем худо, я сжимаю зубы и просыпаюсь".
Я - на группе у Александра Борисовича, причем проходит она в каком-то пансионате, и проводится довольно странно: каждый приходит по одному в комнату к А.Б., и он с каждым говорит отдельно, как бы дает индивидуальные наставления. Вот приходит моя очередь, я прихожу в его комнату. А.Б. стоит у окна, я сажусь в кресло. Я начинаю говорить ему что-то, но вижу, что его лицо становится всё скучнее и скучнее, он отворачивается. Тогда я внезапно говорю: «Я знаю, что мне надо делать». Он поворачивается ко мне: типа, ну? Я продолжаю: «Но я боюсь». Тогда он вытаскивает из кармана конфету - мне кажется, леденец, - и говорит, очень явственно: «На, скушай конфету. Но обертку не разворачивай». Я беру конфету, послушно засовываю в рот, и со вкусом бумаги просыпаюсь.
«Главное, Я совершенно не помню, как всё это началось.
Шла группа, я сидела как-то в стороне, там, смеялась, смотрела, встревала, но это как-то проходило почти незаметно... И тут вдруг я оказалась на стуле, уже не в первый, конечно, раз, и он меня спрашивает: «На что жалуетесь?» А у меня такое игривое настроение, помню, что голова пустая, дай, думаю, подыграю; говорю: «Да так, ничего особенного. Окружающие достали». А тут же сидит парень, который полвечера в предыдущий день ко мне клеился, так достал, неимоверно, главное, всё норовил потрогать. И я говорю: «Окружающие достали» - а сама про него думаю. Как-то так. Он говорит: «Так, значит, окружающие достали. Все?» Я говорю: «Да, в общем, все». «И как они тебя достали?» Я говорю: «Как-как - руками! Всё время трогают». «А тебе это не нравится...» «А мне это не нравится». «То есть они тебе не нужны, ты их хочешь послать нафиг, а они всё время трогают...» «Да». «Ай-ай-ай, - говорит он, - и вот сейчас опять...» А я чувствую, что меня куда-то не туда занесло, но ведь всё верно, и я отвечаю: «И вот сейчас опять».
«Да, - говорит он, - всё ясно. Динамо, и даже, наверное, второй степени». А я сижу и не могу вспомнить, что это такое. Я точно помню, что это термин из книги Берна, какая-то игра, но какая - хоть убей. А он вдруг говорит: «Знаешь что, ты уходи отсюда. Давай-давай, уходи. Ты же всё равно работать не будешь. Тут полно людей, которые хотят работать, а ты не хочешь - ну и уходи». И тут у меня - полный стопор. Я чувствую, что сцена ужасная, что надо, наверное, встать и уйти, и он мне показывает рукой на дверь, а я физически не могу сдвинуться с места. У меня как будто задница к стулу приросла, я просто это физически ощутила. Он говорит: «Уходи», а я глупо улыбаюсь и не могу сдвинуться с места.
Вот это было самое главное. Потом я, конечно, разревелась, потом мы еще говорили, но то, что я тогда пережила, - это по сей день со мной. Я никогда не перестану быть за это благодарной».
который мне приснился, что моя кошка родила котят, и вместо того, чтобы кормить их, она начала их пожирать. Во сне я подумала: «Бедные котята» - и начала давить их ногой, чтобы кошка не съела. Я вышла работать с этим сном, стала кошкой, стала ногой, а котятами не могу стать, хочу, и не могу. Блин, как я намучилась. Полчаса или час мы толкли воду в ступе, потом я уже говорю: «Давайте я сяду на место, я больше не могу, я всё равно ничего не понимаю». Он говорит: «Всё ты понимаешь». Я говорю: «Тем более». Он говорит: «Хочешь понять сон?» Я говорю: «Да». Он: «Хочешь меня слушаться?» Я: «Да». Он: «Хочешь нравиться?» - «Да». «Хочешь любить?» - «Да». Тогда он: «Значит, ты мой раб». Я: «Чего-о?»
Он: «Ладно, стань котятами». Я: «Не буду». Он: «Правильно, лучше их передавить к чертовой матери». Я: «Вот и передавлю». Он: «И себя заодно». Я: «И себя заодно». Он: «Ну что, почувствовала себя котенком?»
Блин, как я расплакалась! Как он меня утешал! И все!
А потом на вечере после группы я подошла к нему, села на колени и замяукала».
он был жаждущим и устремленным, у него была цель, он шел на юг, чтобы развенчать «особую передачу истины за пределами сутр». Добравшись до деревни, он попросил у пожилой женщины немного еды, чтобы «подкрепить ум». Старуха спросила у него:
– Ваша милость, какие писания вы с собой несете?
– Это мои заметки и комментарии на «Алмазную сутру», - ответил Токусан.
– В этой сутре есть слова: «Проявления ума, или разновидности мышления, будь они прошлыми, настоящими или будущими, в равной мере иллюзорны». Какие из из этих проявлений ваша милость собирается подкреплять?
Принцесса Нураб-Аль-Машди воротла свой прелестный носик
от каждого потенциального жениха. Казалось, мужчины не вызывали в ней никаких чувств, кроме легкого чувства отвращения. Дабы подкорректировать положение, отец отправил ее в Париж, дав ей в напарницы мудрую воспитательницу. На прогулке по Монмартру та завела с принцессой разговор, нравятся ли ей хоть какие-нибудь мужчины. Принцесса ответила: «Отчего же. Молодой, белокурый, голубоглазый, широкоплечий парень вполне мог бы увлечь меня». И надо же было такому случиться, что именно в эту минуту проходил мимо них как раз такой молодой человек, какого описала принцесса. Наставница подтолкнула ее в бок: «Так тебе нравится вон тот?» Принцесса протянула: «Да…» И вдруг прохожий стал ковырять пальцем в носу. И принцесса сказала: