Чтение онлайн

— Что нам делать? — Голос вышел тонким, чужим. — Юньфэй, что нам делать? Слуги вернутся и увидят... — Она наконец подняла голову, посмотрела на него. — Меня повесят?

— Не повесят, — сказал он.

— Куда мы денем... — Она не смогла произнести «труп». — В реку?

— Река не могила, — покачал головой Юньфэй. — Что в нее бросают, она отдает назад. День, два — и его найдут ниже по течению. А не найдут — все равно. Завтра не явится на службу — за ним пошлют. Слуги скажут: капитан отпустил всех, остался с женой. Кровь в подвале скажет им остальное.

— Значит, найдут. — Виктория обхватила себя руками. Ее колотила дрожь. — Значит, все.

— Пускай находят. Но не убитым. Сгоревшим.

Она непонимающе посмотрела на него.

— Пожар, Виктория. — Юньфэй сглотнул, поморщился от боли. — Деревянные перекрытия. Опрокинутая лампа. В Шанхае такое случается каждый день. Дом сгорит, балки рухнут, тело обгорит до того, что никто не разберет, от меча там рана или нет.

— Но я... — начала Виктория и осеклась. — А я?

Лян посмотрел ей в глаза.

— И ты.

— Что — я?

— Капитан Кэрроу и его жена сгорели в собственном доме, — сказал Лян. — Оба. Его найдут. Тебя — нет. Кровля обрушится, огонь не оставит костей. Так бывает.

Виктория долго молчала.

— Поверят? — выговорила она наконец. — В то, что от меня ничего не осталось — поверят?

— Не знаю, — Юньфэй покачал головой. — Не могу ничего обещать. Но ставлю на то, что так им будет проще. Капитан-герой сгорел в своем доме с женой. Несчастный случай — о нем напишут в газете, помолятся в церкви, и все. А убийство английского офицера — это позор для колонии, потеря лица. Придется проводить расследование, искать виновных. Никому это не нужно. Найдут какую-нибудь твою вещицу — кольцо, заколку — и этого хватит.

— Кольцо, — повторила Виктория.

Она опустила взгляд на свою левую руку. На безымянном пальце не осталось даже следа. Кольцо она сняла давно — наутро после побега, в комнате над лапшичной. Когда Юньфэй принес ей китайское белье, Виктория, переодеваясь, спрятала кольцо в пояс юбки — золото с бриллиантом, единственное, что можно будет продать, если не останется совсем ничего.

Но в Нанкине, когда ее омывали перед аудиенцией, с нее сняли все. Белье, в котором она бежала, забрали. Кольцо пропало вместе с ним.

Она стала перебирать в уме — что осталось от прежней миссис Кэрроу, что в этом доме принадлежало ей одной и могло уцелеть в огне настолько, чтобы быть узнанным.

— Гребень!

Юньфэй поднял на нее глаза.

— Серебряный гребень с гравировкой. Ричард подарил его мне на годовщину свадьбы. На нем мое имя: «Виктория Кэрроу».

Она помолчала.

— Гребень остался в спальне, в шкатулке, если Ричард никуда его не дел. Если гребень найдут там, в спальне, рядом с... — Она запнулась. — Рядом с ним. Этого, наверное, хватит…

— Хватит, — кивнул Юньфэй.

«Пусть, — подумала Виктория. — Пусть сгорит вместе с именем. «Виктория Кэрроу» — имя, которое он мне дал, пусть и оно останется здесь, в огне».

Она замолчала. Холод от камня уже добрался до груди, она вдруг ощутила все разом — и колени, и спину, и плечи. И руки. Руки тоже вернулись. Виктория посмотрела на свои ладони — в чужой крови — и снова отвела взгляд.

— Когда мы это сделаем?

— Ночью, — сказал Юньфэй. — Раньше нельзя. Днем слишком людно. Поднимут тревогу и потушат прежде, чем огонь возьмет свое. Ночью меньше глаз.

— А что будем делать до ночи?

— Придется сидеть здесь. — Он чуть поморщился, устраиваясь у стеллажа. — Наверх лучше не подниматься без нужды — кто-нибудь может пройти мимо, заглянуть в окно.

Виктория кивнула.

— Тогда давай ждать, — сказала она.

Они сидели у задней стены, как можно дальше от того, что лежало под мешковиной у основания лестницы. Тело накрыли не сразу — Виктория не могла заставить себя к нему подойти, и Юньфэй поднялся сам. Морщась, он расправил здоровой рукой мешковину и накрыл.

Стало чуть легче. Очертания все равно угадывались — длинное, неподвижное под складками, — но лица не было. Лица больше не было.

Только после этого Виктория встала. Крови натекло много — она и не думала, что в человеке столько. Темная лужа дошла до самой лестницы, заползла в швы между плитами, обогнула стеллаж. Виктория принесла из кухни ведро и тряпку. Опустилась на колени и начала мыть.

Вода почернела с первого раза. Тряпка набухла, отяжелела в руке. Виктория выжимала ее, относила ведро к дренажному стоку, выливала, набирала из бочонка снова. Дважды. Трижды.

Пятна, въевшись в поверхность камня, уходили с трудом. Виктория терла, пока не заболели руки.

Юньфэй попытался встать ей помочь. Она обернулась. Посмотрела на его перевязанное плечо, на алое пятно, проступившее сквозь бинты. Покачала головой.

— Сядь. Пожалуйста.

Он помедлил, потом опустился обратно. Она знала: ему тяжело смотреть и не помогать. Но это была ее работа. Не его.

Когда пятна исчезли, Виктория наконец отложила тряпку. Руки — мокрые, замерзшие, измазанные бурыми пятнами — держала на весу. Юньфэй полил ей из кружки, и она смыла кровь — тщательно, с мылом, которое нашлось на кухне, — и лишь тогда позволила себе опуститься рядом с ним.

Они сидели плечом к плечу, прислонившись к стене. Юньфэй прижимал раненую руку к груди. Виктория обхватила колени. Свет в окне под потолком был еще серый, утренний, и в нем медленно крутились пылинки.

Где-то наверху, очень далеко, прокатилась повозка — копыта по булыжнику, скрип колеса. Звук принадлежал другому миру — тому, где все шло своим чередом. В подвале же была только капля — где-то в углу, ровно, по одной, в одну и ту же точку на камне. Кап-кап! Виктория поймала себя на том, что считает. Сбилась на сорок седьмой и начала снова.

Юньфэй молчал. Его дыхание было неровным — он то задерживал его, то отпускал, и Виктория поняла: больно.

— Сильно болит? — спросила она.

— Терпимо, — ответил он.

Они опять замолчали. Виктория смотрела на окно — серый прямоугольник в каменной стене, мутный, в полосах старой пыли. Свет почти не менялся. День тянулся медленно, как тянется только тот день, который некуда деть.

Она опустила взгляд на свои руки. Кровь под ногтями засохла бурой каемкой, и Виктория долго смотрела на эту каемку, пока не поняла, что снова не чувствует своих рук. Она сжала кулак — ощутила, как ногти врезались в ладонь, — и отпустила.