Чтение онлайн

Наверху скрипели половицы, хлопали двери. Что-то грохнуло о пол. Затем распахнулась и захлопнулась входная дверь — так сильно, что дрогнули стены.

Тишина.

Виктория попыталась встать — колени подогнулись, и она осела обратно.

Попробовала еще раз — медленнее, хватаясь за стеллаж. Поднялась. Ноги дрожали непрерывной дрожью, как после долгой верховой езды.

В тусклом свете лампы увидела кровь. Лужица у подножия лестницы. Капли на ступенях — темные, почти черные. След от руки Ричарда на перилах.

Впервые. Впервые за три с половиной года она посмела дать ему отпор.

Он мог убить ее на месте. Должен был. Но не убил. Сбежал как шавка с поджатым хвостом.

Но он вернется.

Виктория обхватила себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь.

Вернется — и убьет.

Ее замутило от металлического запаха крови. Она шагнула к углу и согнулась пополам. Ее вырвало — быстро, почти ничем, одной желчью.

Вытерла рот тыльной стороной ладони, выдохнула. Рука легла на живот.

Юньфэя больше нет. Но это — последнее, что от него осталось.

Я не дам Ричарду его убить!

Она поднялась по ступеням, толкнула плечом дверь. Не поддалась. Толкнула сильнее — бесполезно. Ухватилась за ручку обеими руками, дернула изо всех сил.

Дверь даже не дрогнула. Без топора не выломать. А топора нет.

Виктория спустилась обратно.

Окно. Под самым потолком, маленькое, зарешеченное. Виктория подтащила пустой ящик, забралась на него. Прижалась к стеклу — толстому, зеленоватому, со старыми подтеками и пузырями внутри.

За окном — сад. Точнее, дальний угол сада, куда никто не ходил: густые заросли, стена, покрытая плющом. Ни души.

Можно кричать — никто не услышит. Дом стоял на самом краю Бунда, соседи далеко, улица с другой стороны. А с этой — только стена, плющ, пустота.

Виктория слезла с ящика. Посмотрела на подвал — на припасы на стеллажах, на питьевую воду в бочонке.

Желудок снова скрутило, на этот раз от голода. Она толком не ела с Нанкина — на пароходе ничего не лезло, а теперь тело требовало свое.

Она подошла к стеллажам. Ноги все еще были ватными, но держали.

Приподняла крышку одной из бочек. Оттуда ударил запах — густой, мясной, с едкой солью. Заглянула внутрь: солонина, куски мяса в рассоле, покрытые белым налетом. Слишком соленая. Есть невозможно — горло обожжет, потом пить захочется так, что воды в бочонке не хватит.

Закрыла крышку.

Дальше — мешки. Развязала первый: рис, сырой, бесполезный без варки. Следующий — мука, белая пыль взметнулась облаком, когда Виктория сунула туда руку. Тоже бесполезно.

В третьем мешке оказались сухари.

Виктория вытащила один — размером с ладонь, серо-коричневый, твердый как камень. Постучала им о край стеллажа. Попробовала откусить — зубы даже не оставили следа.

Но можно размочить в кружке.

За мешком с сухарями нашелся узелок из холста. Там были сухофрукты: темные кольца яблок, сморщенные половинки груш. Виктория взяла одно яблочное кольцо, поднесла к носу: кислый запах, чуть затхлый. На краю — белесый налет плесени. Отбросила. Перебирала дальше — большинство были испорчены, но нашла несколько чистых. Сунула в рот, пожевала: жесткие, но съедобные.

Дальше — ящик с консервными банками. Виктория попыталась поддеть крышку ногтем — бесполезно. Нужен нож, или штопор, или хотя бы гвоздь. Отложила банки в сторону — на потом, если найдет чем вскрыть.

В углу, за мешками, обнаружился круг сыра, завернутый в грубую ткань. Виктория поддела край воска, сняла кусок. Под ним оказался плотный желтый сыр с кисловатым запахом.

Она откусила прямо с головки — зубами, как животное. Сыр был твердым, соленым, крошился во рту. Прожевала, проглотила. Еще кусок. Голод отступал — медленно, неохотно, но отступал.

Запила водой из бочонка. Вода была теплой, несвежей, с привкусом дерева, но жажду утоляла.

Вытерев рот ладонью, Виктория снова оглядела подвал.

Он вернется. Сильнее ее, выше, тяжелее — у нее нет шансов голыми руками. Но сегодня она сломала ему нос, и он побежал. Значит, можно сопротивляться. Значит, надо.

Страх никуда не делся — сжимал горло, живот, не давал дышать полной грудью. Но под страхом появилось что-то другое. Решимость. Она дала отпор один раз. Даст снова.

Виктория начала искать, чем защититься.

Стеллаж с бутылками: толстое зеленое стекло, вино внутри почти черное в тусклом свете лампы. Она взяла одну бутылку, взвесила в руке. Тяжелая. Можно разбить о стену, использовать зазубренное горлышко. Но разбивать страшно: порежется сама, и стекло на полу помешает двигаться: на ней ведь всего лишь матерчатые туфли из гарема.

Поставила бутылку обратно.

У противоположной стены стоял ящик угля. Рядом — железный совок с длинной ручкой. Не слишком тяжелый, но лучше, чем ничего. Виктория отнесла его к месту, где собиралась сидеть. Положила рядом — так, чтобы рука дотянулась сразу, не глядя.

Холод поднимался от каменного пола — лез через тонкий шелк халата, въедался в ступни, в голени, в бедра. Сырость висела в воздухе, оседая на коже влажной пеленой.

Виктория снова оглядела подвал — теперь искала чем бы согреться.

В углу, за бочкой, нашла свернутый ковер — старый, пыльный, когда-то, наверное, лежал в гостиной. Потащила его к стене, развернула, расстелила на полу. Пыль взметнулась облаком, осела обратно.

Рядом со стеллажом валялся пустой мешок. Виктория подняла его, встряхнула, накинула на плечи как шаль. Жесткая колючая ткань царапала кожу сквозь тонкий шелк. Почти не грела, но хоть что-то.

Села на ковер. Ворс слежался, продавился до основания, — но теплее, чем на голом камне. Поджала ноги, обхватила колени руками, прижала их к груди. Мешковина сползла с плеча — поправила, натянула выше.

Огонек в лампе дернулся, стал крошечным, меньше ногтя.

Виктория сидела и смотрела, как гаснет свет.

Шаги.

Виктория услышала их раньше, чем проснулась — тело дернулось, вырывая ее изо сна. Она открыла глаза: темнота, холод, серый квадрат окна под потолком.