Чтение онлайн

Тошнота поднялась вновь — сначала где-то под ребрами, потом выше, к горлу. Виктория сглотнула.

Рука сама легла на живот. Виктория этого не сознавала, пока не заметила, как Юньфэй отводит взгляд от ее руки.

Он сидел напряженный, она ощутила это плечом. И молчал, как человек, который собирается заговорить и не знает, как начать.

— Юньфэй… — сказала она.

— Виктория… — одновременно произнес он.

Они оба остановились. Юньфэй чуть наклонил голову — мол, говори.

Она сглотнула еще раз. Как сказать это вслух. «Я в положении»? «У нас будет ребенок»? Слова из чужой жизни, из светских разговоров в Манчестере, где дамы шептались за веерами. Все это не подходило к подвалу, к Ричарду под мешковиной, к перевязанному плечу.

— Я... — начала она и осеклась.

Юньфэй молчал. Не торопил.

— Я не знаю, как сказать… — тихо произнесла Виктория.

Он посмотрел на ее руку — ту, что лежала на животе.

— Я знаю, — промолвил он.

Она вскинула голову.

— Лай Сийинь мне сказала, — продолжил Юньфэй. — Когда допрашивала. Сказала, что ты ждешь ребенка. — Он помолчал. — И что Небесный Царь к тебе не подходил.

Виктория ошарашенно смотрела на него.

— Ты знал?

— Знал.

Она опустила глаза обратно на свою руку. Ей не пришлось ничего говорить. Он знал. Все это время знал, нес это вместе с ней. И от того, что она была не одна, у нее защипало под веками.

— Как долго? — тихо спросил он.

— Чуть больше двух месяцев. — Голос дрогнул. — С храма.

Юньфэй закрыл глаза. Лишь на секунду — но Виктория увидела, как по его лицу пробежала судорога, как сжались на мгновение челюсти. Когда он открыл глаза, в них стояли слезы. Виктория никогда не видела, чтобы он плакал. Даже о Мэйхуа — даже о ней он говорил с сухими глазами.

Он медленно поднес руку к ее животу. Положил. Не сразу — будто сомневался, имеет ли право. Виктория накрыла его руку своей.

— Я боялась, ты так и не узнаешь, — сказала она. — Я думала, тебя нет в живых. И что он — единственное, что у меня осталось.

Юньфэй ничего не сказал. Лишь осторожно, едва касаясь, повел ладонью по ее животу — чуть ниже, чуть выше, — словно хотел запомнить это место на ощупь.

— Дитя… — сказал он наконец. Тихо, не ей — себе.

Потом он замолчал. Просто держал ладонь на ее животе.

В углу падала капля. Виктория прислонилась головой к его плечу — осторожно, чтобы не задеть рану, — и закрыла глаза.

Когда за окном стемнело, Юньфэй сказал:

— Пора.

Виктория поднялась. По затекшим ногам разбежались мелкие колючие искры, спину пришлось разгибать через боль. Юньфэй тоже встал, морщась, прижимая раненую руку у груди.

Они подошли к мешковине.

Юньфэй нагнулся, потянул — открылся сапог Ричарда, потом штанина, потом мундир, потом лицо. Виктория отвернулась прежде, чем увидела глаза. Глаза она уже видела утром — и больше не хотела.

— Тебе придется взять под мышки, — сказал Юньфэй. — Я одной рукой не смогу.

Викторию замутило.

— Хорошо, — выдавила она.

Опустилась рядом с телом. Заставила себя смотреть. Мертвое лицо Ричарда было обращено к ней. Приоткрытый рот, отвисшая челюсть, и глаза — распахнутые, остекленевшие, глядящие сквозь нее.

Виктория подвела руки под его плечи — сначала за лопатки, потом, перехватила под мышки. Голова запрокинулась ей на грудь — тяжелая, чужая. Виктория стиснула зубы и сказала себе: это уже не он, это предмет. Вцепилась в эту мысль, как в спасательный круг.

Юньфэй взялся за щиколотки, перехватив обе разом здоровой рукой.

— Готова?

— Да.

Они двинулись.

Лестница была узкой и крутой. Виктория шла спиной вперед, нашаривая ступень за ступенью. Тело Ричарда висело между ними мертвым грузом, тяжелое, окоченевшее. Ноги не сгибались, спина не подавалась, и нести его было все равно что тащить бревно.

Каждое движение причиняло Юньфэю боль — она слышала, как он сдерживает дыхание.

На кухне они опустили тело на пол, отдышались. Юньфэй стоял, опираясь о стол здоровой рукой, его лицо посерело.

— Дальше сможешь? — спросила Виктория.

— Смогу.

Подняли снова. Через кухню в прихожую. Виктория мельком увидела себя в зеркале. Бледное изможденное лицо, запавшие глаза — за эти дни она словно постарела на десять лет. Виктория отвела взгляд.

Начали подниматься наверх по скрипучим ступеням. Виктория считала их — одна, две, три, чтобы не думать о том, что несет. На двенадцатой Юньфэй выдохнул сквозь зубы, и она поняла: еще немного, и он не дотянет.

— Потерпи, осталось совсем чуть-чуть.

Наконец, дотащили до спальни.

Взгромоздили на кровать — их с Ричардом кровать, широкую, с балдахином. На эту кровать он швырял ее — за волосы, за плечо, когда давал волю рукам. А теперь эта кровать станет его погребальным костром.

— Мундир надо снять, — сказал Юньфэй. — Найдут пуговицы, и сочтут странным, что он спал не раздеваясь.

Виктория кивнула.

Они принялись за мундир. Пуговицы шли туго — плотное сукно набрякло, отяжелело от крови. Стянули рукава, выворачивая негнущиеся руки. От мундира поднимался тяжелый, железный дух крови, а сквозь него — кедр и бергамот. Викторию едва не стошнило.

Сапоги стянули вдвоем — окоченевшие ноги не отпускали. Юньфэй отставил сапоги к стене. Сняли запонки, ремень с металлической пряжкой, а дальше раздевать не стали — огонь все сделает сам.

— Гребень, — напомнил Юньфэй.

Виктория подошла к туалетному столику. Серебряный гребень с гравировкой лежал на привычном месте, в фарфоровой плошке. Она взяла его в руку. Гравировка была мелкая, тонкая — ее имя, гирлянда из листьев. Виктория секунду подержала его в ладони. Потом положила на тумбочку возле своей половины кровати.

— Здесь спала миссис Кэрроу. Здесь она лежала, когда упала лампа.

Юньфэй кивнул.

— Погоди, — сказал он. — Прежде чем мы обольем все керосином — пойдем со мной.

— Куда?

— В кабинет.

В кабинете он зажег лампу и поставил ее на пол, чтобы огонек не увидели в окно.

— Нам понадобятся деньги, — пояснил он.

— Но у меня нет денег, — растерялась Виктория. — Ричард держит... держал их в банке, мне кажется. Я никогда не видела, чтобы он хранил много дома. Только на расходы.