Чтение онлайн

Не смотрел на женщин. Не думал о них.

Когда видел куртизанку — отворачивался. Когда в паланкине проносили знатную даму, и запах ее духов оставался в воздухе, — не оглядывался. Когда слышал женский смех — не поднимал глаз.

Медитировал, когда приходило искушение. Тренировался до изнеможения, пока не падал от усталости, и мысли о плоти гасли сами собой.

Иногда по ночам тело все же подводило — во сне, без его воли, ян выходило наружу, оставляя после себя влажный след на белье и чувство вины. Утром он вставал, шел к колодцу, черпал ледяную воду и обливался — до дрожи, до мурашек, смывая не только пот, но и свой ночной провал.

В свои двадцать шесть он никогда не был с женщиной в постели. Никогда не целовал. Не знал, каково это — коснуться ее с вожделением. Каково это — когда она касается тебя.

Не знал. И не должен был знать.

Но сейчас...

Клятва трещала по швам, как старая ткань.

Глава 26. Путь на запад

Виктория проснулась от прикосновения к плечу.

Она вздрогнула, открыла глаза. Лян стоял над ней, уже собранный, будто и не спал вовсе.

— Пора, — тихо произнес он.

Виктория села, поморгала. За окном светало. «Соберись», — сказала она себе. Впереди — дорога, три дня пути. Не время думать о том, о чем думала ночью.

Поднявшись, она прошла за ширму. Умывалась, стараясь не вспоминать, как вчера в этой лохани мылся он. Плеск воды, смутный силуэт, просвечивающий сквозь полупрозрачную бумагу. Она пыталась не смотреть, но все же не могла удержаться, чтобы украдкой не взглянуть раз-другой…

Вспомнила, как Лян вчера вышел из-за ширмы — смущенно, не глядя на нее. Что-то буркнул и исчез. Вернулся почти через час. Лег на свой кан, не сказав ни слова.

Они так и лежали, каждый у своей стены, пока не пришел сон.

Завтрак уже стоял на столе — горячий рис, жареные лепешки с луком. Лян купил, пока она спала.

Он ел, не отрывая взгляда от своей пиалы. Виктория отламывала кусочки лепешки, запивала чаем. Скованность висела в воздухе, как дым, которому некуда выветриться.

— Небо сегодня чистое, — сказал он наконец, покосившись в окно. — Это хорошо. Когда с утра белесое, к вечеру жди дождя.

— Хорошо, что чистое, — отозвалась Виктория. И подумала:три дня. Всего три дня.

— По утрам в низинах туман. Иногда стоит до полудня. Держитесь ближе — в тумане легко потерять друг друга.

— Постараюсь не потеряться.

Он поднял глаза — на секунду, которую она почему-то успела почувствовать — и снова опустил взгляд.

— Патрули и дезертиры — главное, чего стоит остерегаться. Дезертиры хуже. У патрулей хотя бы есть приказы. У этих ничего, кроме голода.

— Понятно.

— Еще — змеи. Выползают на камни греться. Смотрите под ноги, особенно в скалах и у воды.

Виктория кивнула. Потянулась за пиалой — и ее пальцы оказались в дюйме от его руки, лежавшей на столе. Она взяла пиалу. Отпила.

— Что-то еще?

— Кабаны. Но они стараются избегать людей. Только если с поросятами — тогда опасны. Но мы их услышим заранее.

— А волки?

— Были когда-то. Сейчас редко. Война распугала все живое.

Снаружи светлело — небо синее, чистое, без единого облака. Виктория смотрела в окно и думала о том, что три дня — это очень мало. И очень много. И что она не знает, чего хочет больше: чтобы дорога кончилась — или чтобы никогда не кончалась.

Луч солнца пробился сквозь бумажную ставню, и Виктория вдруг увидела то, чего прежде не замечала. Лоб Ляна, раньше гладко выбритый, теперь покрывала щетина.

Он перехватил ее взгляд. Пояснил:

— Тайпины не бреют головы.

Виктория кивнула. Опустила взор в пиалу.

«Он возвращается, — подумала она. — Каждый день становится на шаг ближе к тому, кем был до всего этого. До Шанхая. До меня».

Он доведет ее до Нанкина и уйдет. К своим людям, по своим делам. А она останется в чужом городе, с чужими женщинами, которые говорят на незнакомом языке.

«Там вы будете в безопасности», — сказал он.

Она верила. Но от этого почему-то не становилось легче.

— Готовы? — спросил Лян, вставая.

Виктория допила чай. Поставила пиалу на столик.

— Да.

Поднялась, надела шляпу, взяла узелок. Они вышли из комнаты.

Солнце уже поднялось, золотистые блики играли на черепице. Чжэньцзян просыпался: торговцы открывали лавки, где-то скрипела тележка, со стороны рынка тянуло жареным луком. Дети гнали гусей через улицу, те недовольно шипели и норовили ущипнуть.

За городскими воротами у Виктории перехватило дыхание: до самого горизонта простиралось море ярко-желтых цветов. Зеленые холмы поднимались из золотого марева словно диковинные острова. Воздух, напоенный медовым ароматом, гудел от жужжания пчел.

— Что это за цветы? — спросила она.

— Рапс, — пояснил Лян. — Из семян давят масло. Здесь на нем готовят все. — Он помолчал, а после мечтательно добавил: — Весна пришла, когда поля надели желтые халаты.

— Очень красиво.

Немного погодя тропа прошла мимо деревни — почти вплотную к крайним домам. У дороги росли невысокие раскидистые деревья, и под каждым копошились женщины и дети. Они обрывали листья, складывали в большие плетеные корзины. Торопливо, не покладая рук.

— Что они собирают? — поинтересовалась Виктория.

— Листья тутовника. Это корм для шелковичных червей. Сейчас горячая пора. Черви растут быстро, им нужно много есть. Если не успеешь накормить — весь шелк пропал.

За деревней тропа пошла вверх. Сначала незаметно — редкий кустарник, пологий склон. Виктория шла легко. Утренний воздух был прохладным, чистым, напоенным нектаром цветов. Солнце согревало спину.

Потом склон сделался круче. Под ногами начали попадаться камни, тропинка сузилась, стала петлять. Каждый шаг требовал усилия, расчета, куда поставить ногу.

Заныли икры. Потом бедра. Потом пятки — каждый шаг отдавался словно удар молотком.

«Леди не ходят пешком, Виктория, — всплыл в голове голос матери. Виктории было лет двенадцать, они с Томми забрели слишком далеко за излучину реки и вернулись домой с красными щеками и промокшими башмаками. — На это есть экипаж. Посмотри на себя».

Она посмотрела на себя — драная шляпа, пыльные туфли, одежда с чужого плеча — и чуть не рассмеялась.

Постепенно Виктория начала отставать.

Пять шагов. Десять. Двадцать. Лян уходил вперед — пружинистая походка, прямая спина, будто подъем давался ему не сложнее, чем прогулка по набережной.