Чтение онлайн

Она старалась идти быстрее, но скоро сдалась. Дыхание сбилось, под накидкой взмокла спина.

Но через какое-то время Виктория обнаружила — расстояние между нею и Ляном больше не растет. Он не остановился, не обернулся. Просто стал идти медленнее. Ровно настолько, чтобы она могла за ним поспевать.

«Спасибо. Спасибо, что не заставляешь меня просить».

К полудню они поднялись на вершину пологого холма. Виктория остановилась — и от открывшегося взору пейзажа захватило дух.

Долина раскинулась перед ней как на ладони.

Рисовые поля среди рапсовых лугов казались осколками зеркала, разбросанными по желтому бархату. Кое-где еще держался туман — белые клочья лениво стелились в низинах. У подножья холма притаилась деревня: серые черепичные крыши, беленые стены, легкая дымка от очагов.

Лян отвязал с пояса тыкву-горлянку, протянул Виктории. Она глотнула тепловатой воды, вернула флягу ему.

Они сели на нагретый солнцем камень у края тропы. Гудели пчелы, посвистывал ветер, из рощицы доносилось переливчатое щебетание иволги.

Лян задумчиво смотрел на деревню внизу. Сорвал травинку, покрутил в пальцах.

— У нас в Гуандуне дома другие, — произнес он. — Стены между крышами поднимаются вверх и загибаются по краям, как ручки сковороды вок. Вот так, — он показал руками. — Это сделано для того, чтобы огонь не перекидывался от соседа к соседу. Здесь, в Цзяннани, я таких крыш не видел.

— Давно не были в родных краях? — спросила Виктория.

— Шесть лет. С тех пор, как ушел с тайпинами на север.

— Долго пришлось идти?

— Несколько месяцев. — Он сунул стебелек в угол рта, прищурился на долину. — Знаете, что меня поразило больше всего? В каждой провинции свой диалект. Первые недели я почти ничего не понимал в лагере. Все разговоры для меня звучали как птичий гвалт.

Он усмехнулся, травинка качнулась.

— Был у нас повар из Ханчжоу. Как-то раз прихожу я после учений, горло пересохло, говорю по-кантонски: «Дай чашку горячего чая!». Он вдруг побледнел, попятился и забормотал: «Не надо! Не надо!»

— Почему? — удивилась Виктория.

— Оказалось, для него моя фраза прозвучала как «Дай чай, или я умру». Решил, что я угрожаю самоубийством, если не получу чай немедленно. Кинулся выполнять с такой скоростью, что чуть не опрокинул котел. Потом весь отряд надо мной подшучивал: «Не дашь брату Ляну чай — он умрет прямо здесь!»

Виктория улыбнулась.

— Вы не одиноки в своих несчастьях. В Калькутте у меня была служанка, Прия. Когда я давала ей поручения, она выслушивала и качала головой вот так. — Она показала. — Я думала, она со мной не соглашается. Каждый раз расстраивалась, повторяла просьбу. Прия снова качала головой, но, как ни странно, делала, что я просила. Я никак не могла понять, что происходит.

— И что это было?

— Одна знакомая мне потом объяснила: в Индии покачивание головой означает согласие. Оказывается, Прия все это время со мной соглашалась. Я до сих пор чувствую себя полной идиоткой.

Лян засмеялся, и Виктория вдруг увидела ямочки у него на щеках. И как она их раньше не замечала?

Она не хотела вставать. Камень нагрелся на солнце, спина перестала болеть, ноги наконец отдохнули. Лян тоже не торопился. Сидел, смотрел на долину, крутил между пальцами стебелек.

Хорошо было сидеть вот так. Просто сидеть.

Но всему хорошему приходит конец. Лян поднялся на ноги, взгромоздил на плечи поклажу.

— Нужно идти.

Незадолго до темноты Лян нашел расщелину между скалами, почти незаметную с тропы. Вход прятался за густыми зарослями дикого винограда и плюща.

Внутри обнаружился просторный грот, в глубине которого чернело старое кострище. Кто-то уже бывал здесь до них. Охотники, дезертиры… Беглецы — такие же, как они.

— Здесь заночуем, — сказал Лян. — Отдыхайте.

Виктория села на землю, подстелив под себя узелок с вещами. Ноги гудели — никогда в жизни ей еще не приходилось столько ходить. А ведь это только первый день!

Лян развел костер и ушел к ручью, журчащему где-то внизу.

Она сидела, подкидывая прутики в огонь. Вслушивалась: сверчки, ветер в бамбуке, мягкое воркование горлицы. Ни голосов, ни шагов. Лес жил своей жизнью — древней, равнодушной к войнам и беглецам.

Когда снаружи почти стемнело, Лян вернулся.

В подоле его куртки что-то возилось и скреблось. Он присел у кострища, осторожно развернул ткань — раки, штук десять, темно-зеленые, недовольные, расползлись по земле.

Виктория инстинктивно отпрянула, но тут же подалась вперед.

— Они… живые, — прошептала она. — Смотрите, как шевелят усиками…

Пальцы дрогнули — она хотела дотронуться, но не решалась.

— Никогда не видела их… так близко.

Лян аккуратно взял одного рака за спинку и протянул ей.

— Вот так держите. Не укусит.

Виктория взяла. Рак щелкнул клешней — она охнула, рак полетел обратно в кучу. Она зажала рот рукой, не зная, смеяться или извиняться.

— Я не нарочно.

Лян посмотрел на нее и улыбнулся. Протянул ей прутик.

— Держите. Следите, чтобы не разбежались.

Виктория взяла ветку с видом человека, получившего важное задание, и принялась «пасти» раков, подталкивая самых шустрых обратно.

Лян достал из рукава несколько побегов молодого бамбука и пучок дикого лука. Поставил котелок на костер.

Пока вода закипала, занялся побегами. Счистил ножом жесткую чешую, отломил основание, нарезал наискосок. Бросил белые полупрозрачные ломтики в кипяток.

Следом — рис, кусочек вяленого мяса, лук, нарезанный прямо с руки. Раков положил последними, когда рис уже набух и бульон потемнел. Через несколько минут снял котелок с огня.

Наполнил миски. Виктории налил больше, чем себе.

— Я столько не осилю, — возразила она.

— Постарайтесь. Вам нужны силы на завтра.

Она попробовала — и на секунду прикрыла глаза. После целого дня на ногах это был лучший суп в ее жизни. Горячий, сытный, с ароматом дыма и дикого лука. Она съела все.