Чтение онлайн

Но Юньфэй...

Он целовал так, будто она была святыней, которую он боялся осквернить. Губы прикасались к ее губам нежно — не требуя, а прося.

Внутри что-то сладко заныло, голова закружилась так, словно Виктория глотнула крепкого вина натощак.

Внутри будто трескался лед. Кокон, годами сковывающий сердце, таял под этим жаром, горячей волной стекая вниз к животу.

«Так вот как бывает... — пронеслось в затуманенном сознании. — Вот как мужчина целует ту, которую... которую...»

Мысль оборвалась, заглушенная стоном, сорвавшимся с ее губ. Виктория прижалась к Ляну всем телом, без оглядки, без стыда.

И ощутила, как он застыл.

Мышцы под ее пальцами стали каменными, тело напряглось. Еще секунда — и он отстранится. Она поняла это каким-то чутьем.

И не позволила.

Руки скользнули к его затылку, пальцы зарылись в растрепавшуюся косу.

— Не отпускай, — прошептала она в его губы. — Прошу.

Один удар сердца. Второй.

— Никогда, — выдохнул Лян.

Он поцеловал ее снова — глубже, чем раньше. Последнее, что в нем держалось, сломалось в этом «никогда» — она почувствовала, как изменился поцелуй. Как будто он перестал бороться с собой.

Она ощущала его желание. Твердое, притиснутое к ее животу, горячее, даже сквозь мокрую ткань.

Его рука скользнула вниз по талии, к бедру. Пальцы коснулись кожи.

И в тот же миг — вспышка.

Ричард нависает сверху. Тяжелый, смердящий перегаром. Руки сжимают бедра до синяков. «Лежи смирно. Это твой долг».

Она смотрит на трещины в потолке, пока он берет то, что считает своим по праву.

Виктория вздрогнула.

Лян тут же замер. Убрал руку. Отстранился, давая пространство.

Она лежала, глотая воздух короткими вдохами, и смотрела ему в лицо. Видела его.Не Ричарда . Сжатые губы. Темные, полные беспокойства глаза.

— Он причинял тебе боль, — произнес Лян. Это был не вопрос.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он смотрел на нее долго, не заполняя тишину пустыми словами. Потом медленно взял ее руку. Поднес к губам.

Поцеловал запястье там, где когда-то багровели следы чужих пальцев.

— Я не обижу тебя, — прошептал он в кожу, и вибрация его голоса проникла до самого сердца. — Никогда. Слышишь?

Лян целовал ее запястье, потом ладонь — каждый палец, каждый сустав. Трепетно, словно пытаясь стереть память о чужих грубых руках.

Виктория закрыла глаза, отдаваясь моменту. Что-то ломалось внутри — стены, которые она возводила, чтобы не чувствовать боль.

Трещины расходились по этим стенам, и через них прорывался свет.

Его руки дрожали — она ощущала эту мелкую дрожь в кончиках его пальцев. Неопытность, смешанная с диким желанием.

— Я... никогда раньше... — признался он, уткнувшись в изгиб ее шеи. — Я не знаю, как... правильно.

Сердце сжалось от нежности, но внизу живота пульсировало нечто иное.

— Я тоже, — выдохнула Виктория, проводя пальцами по его вспотевшей спине. — Не так. У меня никогда не было... так.

Она крепче прижала его к себе.

— Мы научимся. Вместе.

Его ладони заскользили по коже — горячие, изучающие, оставляя за собой след из мурашек. Виктория поцеловала его — с жаром, что обжигал изнутри.

Последняя преграда рухнула. Белье полетело в темноту.

Лян замер, нависая над ней. Его глаза сверкали в отблесках углей.

— Ты уверена? — голос сорвался на хрип.

— Не останавливайся, — простонала Виктория. — Пожалуйста. Не смей останавливаться.

Сначала он двигался осторожно — как входят в воду, не зная глубины. Но именно эта осторожность, эта мучительная деликатность заставляла ее раскрываться, изгибаться навстречу — впервые не против воли, а потому что иначе стало невыносимо.

Робкий первый импульс встретил ее жаркий ответ, и неуверенность исчезла. Остался только ритм — глубокий, нарастающий, как прибой, который подхватил их обоих и понес в открытое море.

Виктория и не подозревала, что тело способно так чувствовать. Что можно наслаждаться, а не только терпеть. Не считать трещины на потолке, а смотреть в глаза человеку, который видит тебя. Не уноситься мыслями вдаль, а быть здесь и сейчас — без остатка.

Гром разорвал тишину — раскатистый, долгий.

— Юньфэй…

Глава 28. Небесная столица

Лян проснулся от тишины.

Не вскинулся резко, как привык за годы войны, а медленно всплыл изо сна, теплого, обволакивающего, какого не помнил с детства.

Первое, что почувствовал, — ее тяжесть. Голова Виктории покоилась на изгибе его плеча. Раскрытая ладонь — на груди, там, где сердце.

Дождь прошел, только редкие капли лениво срывались с карниза. Угли погасли, оставив лишь пепел и струйку дымка. Где-то за стеной, в зарослях бамбука, заливался дрозд — мелодичные трели наполняли утренний воздух.

Лян не мог отвести взгляд от Виктории.

Приоткрытые губы, нежно-розовые, как лепесток. Волосы, золотистыми прядями рассыпавшиеся по плечу. Рука на его груди — пальцы чуть согнутые, расслабленные, доверчивые, как у ребенка.

Осторожно, едва касаясь, Лян убрал прядь с ее лба. Волосы скользнули под рукой — немного влажные, мягкие, словно шелк.

За двадцать шесть лет он ни разу не делал этого простого движения. Ни разу не просыпался вот так — с чьей-то ладонью на сердце. Не было никого — и он не замечал пустоты, потому что не знал, чего лишен.

Теперь знал.

И от этого знания все переворачивалось внутри.

Шесть лет назад, в Нанкине, он дал клятву перед Небом и теми, кто верил и умирал с этой верой. Держал клятву легко — потому что не было искушения. Его тело было орудием восстания. Принадлежало мечу, долгу, пути.

До нее.

До этой ночи, когда орудие обрело плоть и кровь.

Он ждал, что стыд ударит следом, как гром после молнии, — и не дождался.

Только тишина — и тепло ее дыхания на его ключице.