Чтение онлайн

Дыхание перехватило. Что-то просыпалось внутри — глубокое, темное. Ци устремилась к даньтяню — средоточию жизни между пупком и пахом, наполняя низ живота тягучим теплом.

— Вода еще не остыла, — застенчиво улыбнулась Виктория.

Лян с трудом нашел голос. Хрипло выдавил:

— Спасибо.

Он больше не смотрел на нее — боялся, что не сможет отвести взгляд. Прошел за ширму. Над корытом все еще поднимался легкий пар.

Руки дрожали, когда он развязывал пояс, пальцы путались в узлах. Торопливо снял рубаху. Бросил на край ширмы — промахнулся. Рубаха упала, он поднял, снова повесил. Судорожно стянул штаны.

Прохладный воздух коснулся обнаженного тела — мурашки пробежали по спине, но внутри уже пылал другой жар.

Лян сел в корыто — неуклюже, резко, брызги плеснулись через край. Тело обволокло мягким теплом. Он провел ладонью по воде — медленно, чувствуя, как она скользит между пальцами

Как могли бы скользить между пальцами пряди золотистых волос.

Он сглотнул. Поднял глаза и обомлел.

Свет фонаря пробивался сквозь полупрозрачную ширму, превращая в театр теней.

Виктория все еще расчесывалась. Она подняла руку, чтобы провести гребнем по волосам, и тень груди чуть дрогнула — мягко, плавно, словно лотос качнулся на воде.

Лян видел только силуэт, но воображение рисовало картины.

Видел, как она сидела в этой воде — обнаженная, влажная, омывая себя. Как откидывала голову, и золотистые пряди, тяжелые от воды, струились по спине словно шелк.

Видел капли на ее шее, прозрачные, как роса, стекающие в ложбинку между ключиц. Видел, как одна такая капля задержалась на соске — дрожала, не решаясь упасть, будто последняя капля дождя на кончике ивового листа.

Напряжение разлилось по телу — горячее, густое, как расплавленный металл. Ян рвалось наружу, требующее хоть какого-то облегчения, жаждущее соединиться с ее инь.

Член затвердел до боли — жесткий, пульсирующий под водой.

Силуэт за ширмой двинулся — Виктория встала. Подошла к столику, положила гребень. Повернулась. Села на кан — грациозно, как журавль складывает крылья.

Лян резко отвернулся. Схватил мочалку, начал тереть кожу — жестко, яростно, будто хотел смыть не только грязь, но и это желание. Скорее. Нужно скорее закончить. Пока не потерял последние крохи контроля.

Выбрался из корыта — резко, неуклюже, схватился за край ширмы, чуть не уронил. Сорвал полотенце, начал вытираться. Лицо, грудь, пах — там задержался, грубым трением пытаясь унять возбуждение. Не помогло.

Бросил полотенце, взял чистую одежду. Натянул штаны — промахнулся одной ногой, чуть не упал. Застегнул куртку, завязал пояс — пальцы путались в узлах.

Вышел из-за ширмы. Не смотрел на Викторию — не мог. Боялся, что она увидит в его глазах то, что бушевало внутри.

— Я… скоро вернусь.

Не дожидаясь ответа, шагнул к двери. Рывком открыл. Вышел.

Почти бежал по галерее — прочь от комнаты, от нее, от искушения, которое больше не мог выносить.

Ночь была прохладной, воздух свежим, пахло рекой и землей. Луна стояла высоко, бледная, окруженная тучами.

Лян сел на бортик колодца в позу лотоса. Закрыл глаза.

Дыхание. Глубокое, ровное. Вдох через нос — считай до четырех. Задержка. Выдох через рот — считай до восьми. Пустота разума, как учили монахи.

«Не думай. Отпусти».

Но мысли не слушались. Образ возвращался — Виктория с распущенными волосами, золотые пряди, мерцающие в свете фонаря.

Вдох. Выдох. Жар в даньтяне не угасал.

Лян открыл глаза. Заглянул в бездонную темноту колодца.

«Шесть лет я держал клятву. Почему сейчас? Почему она?»

Память потянула назад.

Нанкин. Шесть лет назад.

Ляну двадцать. Только из монастыря — четыре года в горах Лофушань, четыре года медитации и боевых искусств. Тело закаленное, сильное. Разум выжженный горем: родители мертвы, Мэйхуа мертва, все, что любил, превратилось в прах.

Пришел в Нанкин весной. Город огромный, шумный, полный верующих и солдат. Небесное царство строилось на руинах старого мира.

Пришел, потому что слышал: тайпины борются за справедливость.

«Здесь я найду цель. Отомщу за Мэйхуа».

Церемония — в большом молельном зале у восточных ворот. Десятки новобранцев, все на коленях, головы склонены.

Воздух тяжелый — волнение, свечная гарь, запах множества тел. Впереди алтарь — таблички с заповедями, знамена с иероглифами «Небесноецарство».

Голос священника гремел, отражаясь от стен:

— Братья! Вы пришли служить Небесному Отцу, Небесному Старшему Брату Иисусу Христу и Небесному Младшему Брату — нашему вождю на земле!

Эхо прокатилось по залу.

— Вы пришли строить Царство Небесное на земле! Вы — воины света против тьмы династии Цин!

Десятки голов склонились ниже.

— Но служение требует чистоты! — Священник воздел руки к потолку. — Отречения от плоти, от соблазнов старого мира!

Он начал читать клятву — медленно, чеканя каждое слово:

— Повторяйте за мной. Я, воин Небесного царства...

— Я, воин Небесного царства... — подхватили новобранцы.

— Отрекаюсь от плоти. От желаний тела ради чистоты служения Небесному Отцу. Не прелюбодействую ни в делах, ни в мыслях своих. Воздержание до победы.

Лян повторял вместе с остальными. Слова выжигались в разуме будто клеймо.

Священник поднял руки выше, глаза горели фанатичным огнем:

— Небесный Отец видит вас! Небесный Брат видит вас! Вы дали клятву перед Небом! Даже взгляд с вожделением — грех. Кто нарушит — сто ударов бамбуковой палкой! На второй раз — смерть!

Тишина абсолютная. Никто не дышал.

— Встаньте, братья. Вы очистились. Теперь вы воины Небесного царства. Идите и сражайтесь!

Лян поднялся на ноги. Он принял обет.

Тогда это казалось естественным.

Мэйхуа умерла в грязном притоне. Он держал ее тело — невесомое, разрушенное опиумом и болезнью. Видел, как она кашляла кровью. Слышал последний хрип.

Плотское желание казалось бессмысленным, ничтожным, пустым.

Важно было только дело. Только месть. Только справедливость для тех, кто страдал, как страдала Мэйхуа.

Воспоминание растворилось.

Лян сидел на краю колодца, смотрел в черноту внизу.

Шесть лет.

Шесть лет он держал клятву — несгибаемую, как меч из узорчатой стали.