Чтение онлайн

— Монза?

— Кто ж ещё?

— Она не хочет, чтобы кто-то увидел её лицо — из тех, кто не должен его видеть. Но не переживай. Я набирал бойцов по всему Земному Кругу. И немалую долю увеселителей тоже, когда приходилось. Нет возражений против моей ответственности за приём?

У Трясучки была куча возражений. Ясно же, что единственной вещью, за которую очень долгое время до этого нёс ответственность Коска, была бутылка. Когда Девять Смертей убил его брата, и отрезал ему голову, и прибил её на штандарт — отец Трясучки принялся выпивать. Он принялся выпивать, и буйствовать, и трястись. Он перестал делать правильный выбор, и утратил уважение своих людей, и сломалось всё что он построил, и он умер, не оставив Трясучке ничего кроме горьких воспоминаний.

— Я не доверюсь тому, кто пьёт, — прорычал он, не утруждаясь приукрашивать слова. — Человек принимается пить, потом становится слабым, потом его покидает разум. Коска печально покачал головой. — У тебя всё задом наперёд. Человека покидает разум, затем он становится слабым, а затем он принимается пить. Бутылка — признак, а не причина. И пусть я до глубины души тронут твоей заботой, тебе на мой счёт переживать не стоит. Сегодня я много твёрже. — Он растопырил руки над столом. И вправду, они не так сильно тряслись, как раньше. Скорее лёгкая дрожь, чем безумная скачка. — Знай, что скоро я буду годен на всё.

— Жду не дождусь увидеть. — Сложив руки, из кухни выступила Витари.

— Мы все ждём, Шайло! — И Коска шлёпнул Трясучку по руке. — Но хватит обо мне! Каких преступников, отбросов, головорезов и тому подобную человеческую мразь ты откопала на загаженных улочках Сипани? Какие бойцовые артисты предстанут нашему обсуждению? Певцы, что прирежут? Смертельные скоморохи? Трубадуры с топорами? Жонглёры, что… что…

— Убивают? — предложил Трясучка.

Ухмылка Коски расширилась. — Как всегда — цинично и не поспоришь.

— Цинично?

— Тупо. — Витари нырнула в оставшееся кресло и развернула на изрезанной столешнице листок бумаги. — Для начала, я нашла группу, которая поигрывала возле порта. Думаю, правда, что они много больше поднимают грабя прохожих, чем напевая им серенады.

— Парни без башки? Как раз то что надо. — Коска вытянул тощую шею, как собирающийся кукарекать кочет. — Заходите!

Скрипнув, дверь открылась и внутрь ввалились пятеро. Даже там, откуда родом Трясучка, их бы сочли дико выглядящей шайкой. Паршивоволосые. Ряболицые. Покрытые рванью. Их глаза бегали, зауженные и подозрительные. Грязные руки сжимали испачканные инструменты. Они прошаркали к столу — один чесал свой конец, другой ковырял в носу барабанной палочкой.

— И кто же вы? — спросил Коска.

— Мы группа, — сказал ближайший.

— У вашей группы есть название?

Они переглянулись между собой. — Нет. Зачем оно нам?

— Тогда, будьте добры, ваши имена и чем вы владеете — как артист и как боец.

— Меня зовут Сольтер. Играю на барабане и на палице. — На миг одёрнул назад свою грязную куртку, показывая тусклую железную болванку. — Если честно, с палицей у меня получается лучше.

— Я Морк, — сказал следующий в ряду. — Дудка и тесак.

— Олопин. Рожок и молот.

— Тоже Олопин. — Дёргая вбок большим пальцем. — Брат вон того. Скрипка и лезвия. — Выстреливая из рукавов парой длинных ножей и вращая их пальцами.

У последнего был самый переломанный нос, что когда-либо видел Трясучка, а повидал он всяких. — Гурпи. Лютня и лютня.

— Ты дерёшься лютней? — спросил Коска.

— Я бью ей вот так. — Мужик продемонстрировал боковой рубящий удар, затем блеснул двумя рядами зубов цвета дерьма. — В неё встроена двуручная секира.

— Ух. Тогда будьте добры, сыграйте, парни, и постарайтесь что-нибудь поживее!

Трясучка не очень разбирался в музыке, но даже он мог сказать, что хорошей их игру не назовёшь. Барабан опаздывал. Дудка противно сипела. Лютня звучала глухо, наверное из-за железяки внутри. Но Коска кивал в такт, закрыв глаза, будто никогда не слышал музыки слаще.

— О дни мои! Какие же вы разносторонние таланты! — вскричал он после пары тактов, приведших шум и грохот к заикающейся остановке. — Вы приняты, каждый из вас, по сорок серебренников на человека за ночь.

— Сорок… серебренников… каждому? — раскрыл рот барабанщик.

— Уплаченных по исполнении. Но работа предстоит серьёзная. Вам непременно придётся драться, а возможно даже играть. Может придётся исполнить смертельный номер для наших врагов. Готовы выполнить такие обязанности?

— За сорок серебренников на рыло? — Теперь они все ухмылялись. — Да сэр, готовы! За такую сумму нам ничего не страшно.

— Молодцы. Мы вас разыщем.

Витари наклонилась к нему, как только группа убралась наружу. — Комплект уродливых ублюдков.

— Одно из многих преимуществ вечеринки в масках, — шепнул Коска. — Засунь их в пёстрые шутовские наряды и окажется, что мудрее никого не сыщешь.

Трясучку весьма тревожило доверять свою жизнь такому народу.

— Ведь на их игру обратят внимание?

Коска фыркнул. — Люди ходят к Кардотти не за музыкой.

— А не стоило проверить, как они в бою?

— Если они сражаются также как играют, у нас хлопот не будет.

— Они играют так же здорово, как понос.

— Они играют как умалишённые. Если повезёт, сражаться они будут также.

— Тогда за каким…

— Не догадывался, что ты такой беспокойный. — Коска уставился на него поверх своего длинного носа. — Все победы, достойные, чтобы их одерживать, достигаются напором и энергичностью.

— Чем?

— Тем, что надо на всё наплевать, — сказала Витари.

— Ринуться, — сказал Коска. — И не упустить миг.

— И что ты думаешь обо всём этом? — спросил Витари Трясучка. — О напоре и как там её.

— Если дело пойдёт гладко, мы уведём Арио и Фоскара от остальных и… — Она резко щёлкнула пальцами. — Не так важно кто бренчит на лютне. Срок истекает. Через четыре дня великие мужи со всей Стирии съедутся в Сипани на свою конференцию. Я бы нашла людей получше. В идеальном мире. Но этот — не таков.

Из горла Коски выполз вздох. — Определённейше, нет. Но давайте не падать духом — за пару мгновений мы улучшили наш мир на пять человек! А сейчас, если мне дадут всего лишь стаканчик вина, мы будем готовы к…

— Никакого вина, — прорычала Витари.

— До чего дошло, что человеку нельзя даже промочить горло. — Старый наёмник наклонился поближе к Трясучке, так что тот рассмотрел изломы вен на его щеках. — Жизнь есть лишь море скорби, друг мой. Входите!

Следующий человек с трудом пролез в дверь, такой он был большой. На два-три пальца выше Трясучки, но тяжелее намного. Густая щетина поверх массивной глыбы челюсти и копна седых волос, хоть старым он не казался. Мощные ладони цеплялись друг за друга, когда он подходил к столу, малость сутулясь, будто его смущал собственный размер. Доски издавали жалобный скрип, каждый раз когда ступали его громадные сапожищи.