Чтение онлайн

Громкие приветствия постепенно удалились вслед за королём и королевой и оставили после себя гнетущую тишину. Достаточно тихую, чтобы Монза смогла услышать стук колёс, когда по проспекту загромыхал золочёный экипаж. С обеих сторон грамотно выстроенными колоннами тяжело топало несколько десятков стражников. Их оружие не столь начищенно как у Союза, зато чаще бывало в употреблении. Сзади следовала группа красиво одетых, но совершенно ни на что не потребных аристократов.

Монза крепко сжала правый кулак, смещая гнутые кости. Боль поползла по суставам, по кисти, по предплечью, и её губы искривились мрачной улыбкой.

— Вот они, — произнёс Коска.

Арио восседал справа — развалился на подушках, слегка покачиваясь в такт движению экипажа, с видом привычного ленивого презрения на лице. Рядом с ним сидел прямой и бледный Фоскар, мотая головой туда-сюда от малейшего слабого звука. Живущие бок о бок самодовольный котище и непоседливый щенок.

Гобба был никем. Мофис был всего лишь банкиром. Орсо вряд-ли обратил внимание, что вместо них появились новые лица. Но Арио и Фоскар — его сыновья. Его плоть от плоти. Его будущее. Если б она смогла с ними расправиться, то это было бы наилучшим делом, после ножа в живот самому Орсо. Её улыбка расширилась — она представила его лицо когда ему принесут весть.

Ваша Светлость! Ваши сыновья… погибли…

Внезапный выкрик разорвал тишину. — Убийцы! Мрази! Орсовы выблядки! — Чьи-то руки забились в толпе внизу, кто-то попытался прорваться сквозь кордон солдат охраны. — Стирия проклинает вас! — Гневный ропот начал нарастать, тревожное волнение распространялось среди зрителей. Соториус мог провозглашать себя нейтральным, но народ Сипани не испытывал любви ни к Орсо, ни к его родным. Они знали — когда великий герцог сокрушит Лигу Восьми, они будут следующими. Некоторым всегда мало того, что у них есть.

Пара конных джентльменов обнажила клинки. С краю толпы блеснула сталь, раздался тонкий вопль. Фоскар в экипаже уже практически стоял, засмотревшись на напирающую людскую массу. Арио потянул его вниз, и снова обвис на сиденьи, беззаботно разглядывая свои ногти.

Беспорядок прекратился. Карета угромыхала из вида, аристократы вновь обрели строй, за ними потопали солдаты в талинских мундирах. Последний из них прошёл под навесом крыши склада и зашагал дальше по проспекту.

— Тут и зрелищу конец, — вздохнул Коска, оталкиваясь от перил и направляясь к ведущей на лестницу двери.

— Хотела б я, чтоб длилось оно вечно, — отворачиваясь издевалась Витари.

— Тысяча восемьсот двенадцать, — сказал Дружелюбный.

Монза уставилась на него. — Чего?

— Народу. Шло парадом.

— И?

— Сто пять камней в ожерелье королевы.

— Блядь, я об этом спрашивала?

— Нет. — Дружелюбный вслед за остальными пошёл к лестнице.

Она осталась стоять одна, ещё какое-то время хмурясь и окоченевая на ветру — вопящая толпа на проспекте начала рассасываться, а её кулак и челюсти до сих пор сжаты до боли.

— Монза. — Не одна. Когда она повернула голову, Трясучка смотрел ей в глаза и стоял ближе, чем ей бы хотелось. Он заговорил так, будто отыскать слова было непростой задачей. — Похоже, у нас не было… Не понимаю. После Вестпорта… я только хотел спросить…

— Лучше не спрашивай. — Она слегка задела его, уходя прочь.

Никомо Коска закрыл глаза, облизал улыбающиеся губы, глубоко дыша носом от отвращения и поднял бутылку. Глоток, глоток, глоток. Знакомое предвкушение, когда зубы слегка касаются стекла, прохладная влага на языке, размеренное движение горла при глотании… если бы только это была не вода.

Ему пришлось вылезать из пропитанной потом постели и в холодной и липкой ночной рубашке отправляться на кухню добывать вино. Или любую забродившую мочу, способную напоить человека. Что-нибудь, чтобы пыльная спальня прекратила трястись как едущая по бездорожью повозка, чтобы прогнать ползущие по всему телу мурашки и собрать губкой пульсирующую головную боль. Во что бы то ни стало. Нахер надо такие перемены, да и месть Муркатто вместе с ними.

Он надеялся, что все будут в своих постелях, и весь скорчился от разочарования, когда увидел у печи Дружелюбного, готовящего на завтрак овсянку. Всё же сейчас, надо признать, он был странно рад, что обнаружил здесь арестанта. Было что-то волшебное в окружающей Дружелюбного ауре спокойствия. Он мог крайне уверенно молчать и просто не обращать внимания на то, что подумают другие. Коске этого, как ни странно, хватило, чтобы самому немножко приблизился к спокойствию. Но, конечно, не к молчанию. Разумеется, он болтал практически непрерывно, после того как первый свет начал заползать сквозь трещины в ставнях и обернулся зарёй.

— … за каким чёртом я в это вписался, Дружелюбный? Сражаться, в моём возрасте? Ох уж эти сражения! Никогда меня не радовал этот раздел соглашения. И ещё на одной стороне с тем самовосхвалённым Морвеером! Отравитель? Дерьмоватый способ людей убивать-то. И, конечно же, я остро осознаю, что нарушил первое правило солдата.

Дружелюбный еле заметно приподнял бровь, медленно перемешивая кашу. Коска считал, что заключённый уж наверняка знал, за чем он сюда шёл, но даже если и так, тот был лучше воспитан, чтобы не выставлять это напоказ. Заключённые в большинстве своём удивительно вежливы. Грубое обхождение в тюрьме может запросто довести до фатального исхода. — Первое? — спросил тот.

— Никогда не сражаться за слабую сторону. Хоть я постоянно, пламенно и страстно презираю герцога Орсо, существут громадная и, потенциально, гибельная пропасть между ненавистью к человеку и предпринимаемыми в этом отношении действиями. — Он легонько стукнул кулаком по столу, от чего модель Кардотти легонько загремела.

— Отчасти ради женщины, которая однажды меня уже предала…

Подобно домашнему голубю, вечно влекомому назад в любимую и ненавистную клетку, его мысль увлекло сквозь девять пустых лет — назад, в Афьери. Перед ним предстали картины грохочущих вниз по длинному спуску лошадей на фоне восходящего солнца. Предстали, как множество раз с тех пор в сотне всеразличных загаженных комнат, и грошовых ночлежек, и в разбитых трущобных тавернах по всему Земному Кругу. Какая умелая игра, подумал он тогда, при виде приближающейся кавалерии. Улыбаясь сквозь алкогольную дымку, смотрел на то, как здорово всё получилось. Тепрь же он вспоминал холодный страх, когда всадники не замедлили ход. Тошноту ужаса, когда они врезались в его неряшливо выстроенные ряды.

Смесь ярости, безнадёжности, омерзения и пьяного головокружения, когда он забирался на лошадь, чтобы бежать прочь, когда вокруг погибал его сброд и с ними гибла его репутация. Ту смесь ярости, безнадёжности, омерзения и пьяного головокружения, которая с тех самых пор привязалась к нему как тень. Он хмуро взглянул на искаженное отражение своего лица пропойцы в пузырчатом стекле бутылки с водой.

— Угасает память о нашей славе, — прошептал он, — и сгнивает до сортирных анекдотов, тусклых и неубедительных, как брехня какой-нибудь сволочи. Поражения, разочарования и скорбь же, свежи как в тот миг, когда они произошли с нами. Улыбка симпатичной девушки, с которой мы не завели роман. Мелкая оплошность, вину за которую мы переложили на другого. Безымянное плечо, стукнувшее нас в толпе и оставившее терзаться днями, месяцами. Навеки. — Он скривил губы. — Вот из этой материи и сшито наше прошлое. Несчастные мгновения, что создали нас такими, какие мы есть.

Дружелюбный стоял в тишине, и от этого Коску тянуло на откровенность лучше, чем от любых уговоров.

— И есть ли миг горше, чем тот, когда меня предала Монцкарро Муркатто, а? Мне бы самому стоило осуществить месть, вместо того, чтобы помогать в отмщении ей. Мне бы стоило прикончить её, и Эндике, и Сезарию, и Виктуса, и всех остальных моих сучьих когда-то-там друзей из Тысячи Мечей. Так какого хера я здесь делаю, Дружелюбный?

— Разговариваешь.

Коска хмыкнул. — Верно. Как обычно. У меня всегда было плохо с решительностью, когда дело касалось женщин. — Он фыркнул, внезапно рассмеявшись. — По правде говоря, у меня всегда было ужасно с решительностью в любых вопросах. Это-то и сделало мою жизнь чередой таких захватывающих событий. — Он поставил бутылку обратно на стол. — Довольно грошовой философии! Факт в том, что мне нужен шанс, мне нужно измениться, и что гораздо важнее, мне позарез нужны деньги. — Он поднялся. — Прошлое идёт нахуй. Я Никомо Коска, тысяча чертей! Я смеюсь в лицо страху! — Он замолчал на мгновение. — И я собираюсь обратно в кровать. Искренне благодарю, мастер Дружелюбный, разговаривать с вами не менее прекрасно, чем с самый лучшим собеседником из всех, кого я знал.