Чтение онлайн

— Ах да, — шепчет она, веки опускаются, а губы приоткрываются в слабом выдохе.

Но вдруг глаза снова открываются, полные внезапного осознания.

— Ты отнес меня сюда?

— Ага.

— Мне очень жаль, — бормочет она. — Наверное, я тяжелая.

— Нет. Ты идеальная.

Конни слабо улыбается и снова закрывает глаза. Я уже почти добрался до кресла, когда слышу ее голос — тихий, едва различимый.

— Я не ожидала, что будет так хорошо. Намного лучше… чем помнила. Все эти годы назад.

Я замираю на месте. Трудно не улыбнуться.

— Ты говоришь о нас?

— М-м-м, — она переворачивается на бок, сонно вздыхая.

Но вдруг опять говорит, будто борясь со сном:

— Что… я в бюстгальтере? — произносит она с таким видом, словно это личное оскорбление.

— Наверное, да.

Она раздраженно ворчит и тянется за спину, пытаясь расстегнуть застежку. Но ничего не выходит, и холодный компресс соскальзывает с ее лба.

— Габриэль, — зовет она.

— Я помогу, — отвечаю я, аккуратно расстегивая застежку сквозь ткань платья.

Она с облегчением вздыхает и стягивает бретели с плеч.

— Намного лучше, — шепчет она. — Не могу вспомнить… когда в последний раз так болела.

— Последние несколько недель были напряженными, — говорю я. — Возможно, твоему телу просто нужен перерыв.

— У меня нет времени.

Я сажусь рядом на край кровати и провожу ладонью по ее спутанным волосам.

— У тебя есть время. Ты можешь найти его.

Она вздыхает, будто сдаваясь, и глубже погружается в подушки.

— Я не знала о тебе.

— Хм? — тихо спрашиваю я.

— …дислексия.

— Ой, — говорю я. Поскольку волосы зачесаны назад, у меня больше нет оправдания, чтобы прикасаться к ней. Вместо этого я прислоняюсь к изголовью кровати и сажусь рядом с изогнутой фигурой. — Ага.

— Было тяжело?

— Какое-то время, — отвечаю я, глядя на руки, покоящиеся ладонями вверх на коленях. — В основном в первые годы школы, пока не научился с этим справляться.

— Каково это? — спрашивает она.

Ее глаза все еще закрыты, но в хриплом голосе слышится только мягкое любопытство. Интересно, насколько она в сознании? И сколько из этого запомнит?

— Это все, что я когда-либо знал, — говорю я. — Мозг иногда путает буквы или целые слова. Я лучше запоминаю, если слушаю или наблюдаю, чем читаю. Для меня документальные фильмы полезнее научно-популярных книг.

— М-м-м. Ты хорошо учился на юридическом факультете. Я никогда… не подозревала.

Я усмехаюсь. Конечно, она не знала. Я нанимал людей, чтобы они читали и проверяли мои задания. Работал напрямую с администрацией, получал дополнительное время на тестах. И, полагаясь только на упрямство, учил все наизусть, вместо того чтобы перечитывать учебники.

Я читал абзацы вслух, запоминал их. Однажды даже заплатил первокурснику, чтобы тот начитал весь материал дела, в я мог его выучить.

— Я компенсировал, — тихо добавляю я, не удержавшись от движения: рука тянется к голове Конни.

Я глажу ее волосы. Наверное, не стоит, но я не могу остановиться. А Конни, кажется, расслабляется под прикосновениями.

— М-м-м, — снова тихо стонет она.

Я ловлю себя на том, что говорю в изгиб ее уха, в мягкую копну спутанных волос.

— Мои родители, конечно, никогда не понимали этого. В третьем и четвертом классе меня едва не выгнали. Отец ненавидел это. Его единственный сын… глупый.

Конни издает тихий, возмущенный звук.

— Ага. Я потратил годы, чтобы доказать обратное. Он хотел, чтобы я пошел на юридический факультет, но сам не верил, что смогу. Мой двоюродный брат поступил первым. Я подал заявку… и поступил. Сам.

Конни моргает, открывает глаза. Она оглядывается, пытаясь понять, где находится, и наконец находит меня взглядом. Рука на ее голове замирае.

— Он мудак, — шепчет она.

— Отец или двоюродный брат? — спрашиваю я. — В любом случае – согласен.

Она кивает, но тут же морщится от боли.

— Головная боль? — спрашиваю я.

— Да.

— Сейчас принесу еще аспирин.

Я поднимаюсь с кровати и иду в ванную, где на стойке лежат лекарства, которые наскреб из ее тайников.

Голос, хриплый, но мягкий, все равно доносится до меня:

— А мама?

— Заботилась обо мне, — говорю я, перебирая упаковки. — Но недостаточно. Она застряла в браке, который ненавидела, в городе, который презирала. Родители развелись через два месяца после моего восемнадцатилетия — будто только и ждали, пока истечет срок. Потом мама переехала в Монтесито. Она родом из Сан-Диего и всегда относилась к Восточному побережью с подозрением. После развода больше не оглядывалась назад.

— Ух ты, — шепчет Конни.

Она с усилием садится и принимает таблетку, которую я протягиваю. С болезненным стоном сглатывает ее и делает еще один глоток воды.

Я никогда раньше не видел Конни такой — без маски, без колючей защиты.

Это кажется почти… привилегией.

Она снова опускается на подушки и закрывает глаза. Из груди вырывается долгий, усталый вздох.

— Моя мать умерла, — бормочет она.

Я застываю у края кровати.

— Ох, — осторожно говорю я. — Ты была тогда совсем маленькой?

— Мм-хм. Я ее не помню.

— А хотела бы? — спрашиваю я.

Конни поворачивается на бок. Долгую минуту я думаю, что она не ответит. Я проверяю телефон — смотрю, написал ли Дэррил насчет врача, — когда, наконец, до меня доносится ее голос, полуприглушенный подушкой:

— Раньше – да. А теперь… может быть, так проще.

— Ага, — тихо отвечаю я. — Понимаю.

— Я видела, как сильно отец скучал по ней. И братья. Может быть, — говорит она и тяжело вздыхает, — это благословение, что я ее не помню.

Доктор приезжает через два часа. Ей приходится аккуратно разбудить Конни, чтобы измерить температуру и осмотреть ее.

— С вами все будет в порядке, — говорит врач после осмотра. — Это просто грипп, хоть и тяжелый. К утру температура спадет, и вы снова сможете встать на ноги. Продолжите кашлять, но уже пойдете на поправку.

Я распрямляю плечи, чувствуя, как из них уходит напряжение.

— Слава Богу.

Доктор улыбается.

— С вашей женой все будет в порядке, мистер Томпсон.